Когда каменщики положат последний кирпич и перейдут на другое здание, в работу сейчас же вступят штукатуры, столяры, маляры — одевать, наряжать дом. Никаких задержек. Все к сроку. Поэтому — скоро.
Сейчас должны подвезти черепицу. Завтра, по графику, начнется установка стропильных конструкций. Сегодня деревообделочный цех должен подать первые щиты. Тоня не подведет.
Начальник снабжения тоже не подведет. Он, вопреки мнению Хазарова, оказался симпатичным человеком. Ему до смерти надоели постоянные домогательства Платона Петровича, который почитает за счастье «сорвать» со снабженцев все, что можно и что нельзя.
Грузовики с кровельными материалами Карпов увидел издали, встретил их возле склада и проводил к двадцатому дому.
Хазаров явился, когда шла разгрузка. Он молча походил вокруг, примеряя, сколько выгружено и сколько осталось на машинах. Потом подал зычную команду:
— Сто-оп!
Платон Петрович стоял, расставив ноги, подбоченясь, хмурил брови и не смотрел в глаза подошедшему Карпову.
— Закрывай борты! — крикнул он шоферам. — Заводи машины.
Минута замешательства прошла безмолвно. Жужжал моторчик подъемника, слышался перестук топоров и легкие ритмичные удары кирпича о кирпич.
— На склад!
Грузовики разворачивались и уходили. Одна из машин не заводилась. Хазаров подбежал к ней спереди, яростно крутнул ручку. Мотор послушно зашумел.
— Платон Петрович! Что вы делаете?
— На склад! — повторил Хазаров шоферу, вопросительно высунувшему голову из кабины.
— Товарищ Хазаров… — сказал Карпов сломившимся голосом.
Его слова потонули в шуме мотора. Машина с места набрала скорость.
— Не позволю самоуправствовать! — сказал Хазаров, обращаясь куда-то в сторону степи. — Заставлю уважать порядки.
Петя Проскурин остановился, сверху наблюдая происходящее.
— Начальник нашего инженера разносит, — сказал он Егорову.
— Не в ладу живут, — ответил тот. — Плохо…
— Уехала наша крыша.
Тем временем Хазаров иноходью подбежал к Карпову и бросил ему в лицо:
— Не позволю, чтобы они снабжали только Карпова. Н-не позволю! Я обязан думать не только о двадцатом. Мне в октябре дюжину надо сдать. Все! Ясно?
Ошарашенный Владимир провожал его глазами. По графику черепица потребуется послезавтра. По тому самому графику скоростного сооружения четырех домов, который лежит под стеклом на столе Хазарова неподписанный. Черепицы не хватит и на половину крыши… Ну, что ж, война, так война. Управа найдется! Надо идти к Ивянскому, к Боровому, к Мироненко, наконец.
Карпов, не раздумывая больше, кинулся к дороге в город.
Тоня! Тоня быстро шла навстречу, чем-то встревоженная. Никогда не приходила она на Степной в рабочее время.
Он встретил ее словами:
— Случилось что-нибудь?
Тоня остановилась в нерешительности. Она не могла отдышаться после поспешной ходьбы.
— Что с тобой, Тоня? — встревожился Владимир.
— Ничего. Я пришла предупредить тебя, что со щитами запаздываю.
— Как?..
— Не уложились в обязательство. Все как будто предусмотрели, а вот…
— Но я ждать не могу. График не ждет! Ты понимаешь, к чему это приведет?
Она приготовилась ответить, но он заговорил снова. И чем резче он говорил, тем строже она сжимала губы. Наконец, она промолвила:
— Прошу отсрочки.
И тогда Карпов сказал ей гневно:
— Дешевые у вас слова, Антонина Федоровна! И обязательства — тоже.
XXIII
Окно открыто настежь. За окном темнота и дождь.
Девушка сидит у стола, склонившись над книгой. Кулаками она подперла подбородок. Щеки горят. Ресницы подрагивают. Изредка девушка откидывается на спинку стула и смотрит прямо перед собой. Потом она снова принимается читать, склоняясь еще ниже. В окно, сквозь частую дробь дождя, временами доносятся резкие гудки запоздалых автомобилей. Комната наполняется сырой ночной прохладой. Но девушка не чувствует холода.
Она, наконец, убеждается, что заставить себя читать не может, резким движением захлопывает книгу и подходит к окну. Капли, попадая на подоконник, разбивается, тонкая холодная пыль брызжет в лицо. Это приятно. Девушка протягивает руки, ловит ладонями струйки и обдает лицо дождевой водой.
— Тоня! Ты неосторожна. Так и простудиться недолго.
Отец взял ее за руку, увлекая в глубь комнаты.
— Нет, папа… нет…
Мироненко смотрел на дочь с укоризной. Он хотел отчитать ее, но изменил решение. Родилась тревога, которую было трудно скрыть. Мироненко вернулся к окну, закрыл его, звякнул запором. Потом сел напротив дочери и спросил ее внешне спокойно, как говорят больным детям: