— Расскажи, Тоня, почему поздно не спишь?
— А ты?
— Книжки, дочка, книжки с ума сводят.
— И я читала…
Минуту они молча сидели друг против друга.
— Расскажешь? — снова спросил отец с той особенной родительской теплотой, которая открывает перед нами души детей.
— Папа, я срываю строительство на Степном!..
Тоня сказала эту фразу с такой решительностью и горячностью, что отец готов был кинуться ее успокаивать. Пересиливая свой порыв, он медлил, ждал.
Перед ним сидела его дочь, единственная дочь Тоня. Скоро ей минет двадцать один год. Отец и тревожился за свою дочь и удивлялся ей.
…Это началось после войны. Мироненко снял офицерские погоны, но домой пришел в шинели. Встретила его старушка-мать. «Где Тошка, мама?» — таков был первый вопрос Мироненко. Не прошло и получаса, как он уже ехал в деревообделочный цех стройуправления… Скорее увидеть Тошку!
Отец слушал дорогой голос, любовался знакомыми чертами и видел, что Тоня стала совсем-совсем другой.
Вместе с ней он оставался в цехе до конца рабочего дня, с удовольствием пробуя то рубанок, то ножовку, то топор. А больше всего он смотрел на Тоню, исполнявшую должность мастера участка деревянных конструкций. Она уже умела, как здесь говорили, «решать вопросы».
Вечером он узнал «все-все». Дочь рассказала об учебе в техникуме, о производственной практике, о защите дипломного проекта, даже об ордерах на дрова и валенки, которые ей выдавали.
Мироненко с фронта много писал домой и часто получал письма. Но как мало родным людям писем! До войны он намеревался дать возможность дочери после десятилетки выбрать институт по вкусу. Осенью сорок первого года он получил письмо, в котором Тоня писала: «Я, папа, решила избрать твою специальность, пойти нашей фамильной дорогой строителей». Тогда ей было четырнадцать, она кончила семилетку.
Остро болело отцовское сердце. Ведь дочь в течение четырех лет оставалась вдвоем с престарелой бабушкой. И каких лет — военных, голодных и холодных!
Но у Тони были техникум и комсомол. И бабушка семидесятилетняя. Да, мать дождалась сына, сдала ему с рук на руки внучку и в тот же год умерла…
Мироненко и до сих пор забывал, что она не школьница с косичками, что его дочь теперь уже даже не мастер, а начальник целого участка в цехе, что она дружит с Вовками-спортсменами.
Все это пронеслось в голове, когда он услышал: «Я срываю».
— Мы провалили щиты для двадцать первого дома, — промолвила Тоня, уклоняя взгляд.
— В чем же дело-то? — Мироненко через стол взял ее ладонь, тихонько сжал, точно ободрял этим прикосновением. — Расскажи мне, пожалуйста, все по порядку.
Ему казалось, что дочь вот-вот заплачет с горькими всхлипываниями, как в детстве.
— Понимаешь, папа… Ты понимаешь, мы обещали сделать щиты сверх программы. Знаешь, пап, как больно, когда обещание не выполняется.
— Понимаю, Тоня.
— Мы наговорили кучу красивых слов…
— Так-таки ни с того, ни с сего и наговорили?
— Я тебе рассказывала. Мы решили переставить оборудование, установить кое-что дополнительно. Планировали, считали и… проваливаемся. — От волнения она заикалась…
— Тогда непонятно, Тошка! — произнес отец с верным расчетом подтолкнуть ее высказаться начистоту.
— Непонятно? Очень понятно, — заговорила Тоня, подымая голову. Она сразу утратила сходство с маленькой довоенной семиклассницей, у которой в косичках сверкали красные ленты. — Нас держит цеховой механик — вот в чем причина. Он больше ходит и доказывает, чем действует. Без конца вычисляет, сколько ему надо дней и сколько недель на то или иное дело.
Тоня передохнула. Влажные глаза ее блестели.
Мироненко смотрел на дочь и думал, что цех для нее — второй дом, вторая семья. Нет, пожалуй, это не точно. У нее нет деления на две семьи.
— Правильно, правильно, — сказал он, отвечая своим мыслям.
— Что, пап, правильно? — не поняла Тоня.
— Про механика верно говоришь.
— Он у меня требует: выделяй людей в помощь. А у самого штат немалый.
— Карпов послал вам двух человек?
— Послал… а мы…
— Скверно. Значит, вы ничего не дали поселку?
— Ничего… Подготовка сделана, технология разработана… Инженером Карповым разработана.
Под ее ресницами опять творилось что-то неладное.
И вдруг Мироненко понял, что огорчения, тревоги дочери глубже и шире, чем ему показалось вначале. Они захватили ее всю, затронули все стороны ее жизни. «Мало ли ты, дочурка, перенесла — и не плакала. А сегодня плачешь».