Взгляда Тони он поймать не мог. Она в продолжение всей речи держала голову опущенной. И сейчас она не подняла глаз.
— …И это дело было провалено!
Он обязан был это сказать. Он не мог иначе. Он обязан был сказать и кем провалено — Антониной Федоровной Мироненко, но произнести это вслух язык не повернулся.
— А что сделал инженер Карпов, чтобы выправить положение?
Голос Мани Веткиной прозвучал, как ему показалось, необычно звонко. Владимир взглянул на нее мельком, но успел прочесть во взгляде девушки и возмущение, и удивление: почему ты говоришь только о других? А сам?
— Вот об этом и собираюсь сказать. Я, товарищи, растерялся. И мне, действительно, стыдно теперь смотреть в глаза и всем вам и Петру Проскурину, который обвинил меня в легкомыслии. Первая неожиданность выбила меня из колеи… — Владимир умолк, напряженно подыскивая слова. Наконец, нашел: — Я экзамена не выдержал, признаю…
— А вывод какой делаете? — спросил Мироненко, чтобы сократить «покаянную» часть речи Карпова.
— Вывод, я считаю, только один и есть: если уж вынудил себя держать переэкзаменовку — значит, не имею права снова провалиться. Расчеты показывают, что с помощью потока можно сдать дома на месяц раньше срока.
В глазах людей, в шепоте, пробежавшем по рядам, Карпов уловил одобрение. Только Ивянский сидел по-прежнему чинно, благообразный, бесстрастный, скульптурно красивый.
Небо над цехом полыхало закатным заревом. Собрание гудело громче, чем прежде.
— Слово предоставляется товарищу Хазарову.
— Отказываюсь от слова! Карпов все сказал… Сильно сказал, я так не умею.
Потом он повернулся и пошел вдоль корпуса к проходной завода. Его сопровождал Семкин. Собрание продолжалось.
XXVI
Маня Веткина искала встреч с Федором Костюком, хотя прямо и не признавалась себе в этом. Когда она приходила в клуб строителей и там Федора не оказывалось, ею овладевала безотчетная грусть, на скрипке играть не хотелось. Она больше не хвалила его пение, а недостатки подмечала. Он усмехался без обиды: «Значит, никогда из меня великий артист не выйдет». Привлекал он ее сильно, но и отпугивал замкнутостью характера. О себе, о семье, о войне больше никогда не рассказывал. Не сделал ни одной попытки проводить ее из клуба. Об Ольге Черемных — ни полслова.
На «ты» они перешли, когда Маня поделилась известием из Ленинграда: мама отъезд откладывала и даже обиняком приглашала дочь возвращаться домой.
— Уедешь? — спросил Федор.
— Я обязана три года отработать.
— Через три уедешь?
— А почему ты спрашиваешь?
Он посмотрел на нее пристально, как бы разгадывая мысли.
— Любопытный, значит. Я бы не посчитался с формальностью — с тремя годами. Это не причина. Уедешь?
— Не думала серьезно.
— А когда ехала сюда? Неужели вы с Карповым думали, что здесь так называемой романтики больше, чем, положим, в том же Ленинграде?
— Странный ты, Федор, остроугольный, колючий.
— Вот, вот. Березов говорит: сам себе профорг…
Тоня как-то напрямик спросила, нравится ли он ей. Маня испугалась вопроса, хотела ответить «нравится», но подумала и сказала, что он любит другую. Кого — не сказала, потому что об этом, наверное, Федор никому не говорит.
Все, что можно было исподтишка узнать об Ольге Черемных, Маня узнала. Впрочем, не очень много. Год они с Лещинским прожили в Германии, потом она с ребенком вернулась домой, а Лещинский поступил в военно-медицинскую академию. Секретарем у Борового она работает месяцев восемь. Без руки, а справляется.
Случай свел Маню с Ольгой Черемных с глазу на глаз. У Борового сидели министерские начальники. Потребовались кое-какие сведения, а руководитель отдела ушел на строительство. Бумаги в приемную принесла Веткина.
— Придется подождать, — сказала Ольга Черемных, просматривая бумаги, сортируя их и скалывая скрепками. — Пригласят.
Маня любовалась, как ловко действовала Ольга одной рукой, как бумаги и вещи, послушные этой единственной руке, занимали предназначенные им места. Порядок, во всем порядок. Кажется, в этом и состоит секретарская должность.
«За что он ее полюбил? Если бы позвала она сейчас, пошел бы он за ней?»
— Как вы думаете, — спросила Ольга, — кто прав в драке на Степном: Карпов или Хазаров?