XXXI
Август — время созревания хлебов. Нет красивее поры в Сибири. Степь меняет цвет. День ото дня она желтеет, принимая новые и новые оттенки. Пшеничные колосья пропитываются животворными соками земли, заряжаются энергией солнца. Раздвигая стебли злаков, люди осторожно шагают хлебными полями, срывают колосья, разминают их в пальцах, смотрят окраску зерна, определяют его твердость. Люди хотят подкараулить момент, когда пшеница будет вполне готова.
Это ожидание — самая лучшая пора лета. Погода стоит сухая, тихая. Небо — оно не синее, а светло-светло-голубое. Над пшеницей играет горячий воздух. Солнце — во всем свете. Как будто навсегда смолкли ветерки. Хлеба не шелохнут ни одним колосом.
В обеденный перерыв строители любят выйти на окраину поселка — полюбоваться пшеничкой, попробовать зерна на ощупь и на зуб. Иной раз они сходятся с колхозниками. Многие рабочие — в прошлом тоже колхозники. Завязываются беседы.
К таким беседам с видимой охотой присоединяется Ивянский. Интерес к полям у него наследственный. Отец его, агроном, еще до революции занимался селекцией злаков. В начале тридцатых годов, на склоне лет, приехал он в Сибирь. Потом сюда же перевелся и сын. Сын работал на новостройках, отец — на опытных сельскохозяйственных станциях. Вот бы теперь ему посмотреть на эти бескрайние, позолоченные поля, о которых мечталось всю жизнь! Вернулись с войны солдаты — завертелось дело. Надо, очень надо, чтобы хлебные карточки навсегда стали историей.
Карпов впервые непосредственно соприкоснулся с рожью и пшеницей на фронте: на хлебных полях ставил или отыскивал мины. В деревне он никогда не жил. Но и его увлекало общее волнующее ожидание урожая. С удовольствием смотрел он на Ивянского, приносящего в горсти тугие желтоватые зерна и показывающего их с таким видом, точно то был плод его труда.
А на поселке тем временем полным ходом пошла вторая линия. Она идет параллельно первой — по другой стороне улицы. Дома, разделенные только дорогой, строятся одновременно.
Петя Проскурин, потный и красный, нет-нет да и глянет на соседний дом: не отстал ли он от каменщиков Костюка? Нет, он ни за что не отстанет! Он теперь метит выше: подбирается к рекордам заводских каменных дел мастеров. На нем выгоревшая майка. Когда-то она была красной, а сейчас темно-желтая, под цвет загорелой шее и рукам. Издали кажется, что он обнажен до пояса.
Петя весь устремлен вверх и вперед. В кармане у него приятно похрустывает сберкнижка — она сберегает будущий мотоцикл.
Черемных, закончив штукатурку стены, смотрит через дорогу, потом неторопливо пересекает ее, берет у молодого штукатура правило — смотри, дескать, и несколько минут сосредоточенно работает. Потом так же степенно и молчаливо уходит обратно.
А позади выстроились новые дома. Светлые, веселые. Они готовятся встретить хозяев, как дорогих гостей.
Праздник возник сам собою, стихийно, когда первые дома «сошли с конвейера», были приняты комиссией и переданы заводу.
Весь день ходил возле домов начальник ЖКО Никодимов. В обеденный перерыв пришла Веткина и принесла полотнища с надписями крупными буквами «Хозяева, добро пожаловать!» Никодимов собственноручно прибил их над каждым подъездом.
Вечером на грузовиках начали подъезжать трубопрокатчики. Некоторые строители, закончив работу, остались. Они помогали разгружать машины и вносить вещи в квартиры.
К Карпову подошел кузнец Долинин.
— Вселяетесь? — спросил его Карпов.
— Нет, очередь не дошла. Просто пришел посмотреть. Вижу, напрасно бранил вас на собрании.
— Нет, не напрасно. Впрок пошло.
— Так, так. Наперед будем знать, что вам впрок, — весело усмехнулся кузнец.
Владимира не покидало широкое, хмельное чувство успеха. Первые дома в жизни… Первые! И, говорят, неплохие. Поставили дом, обули, одели, нарядили и в жизнь выпустили. Живи, дом, вместе с людьми, на радость им! Много лет живи — не старей.
В одной из квартир Владимира встретила девочка лет шести, в светлом платьице, с куклой в руках.
— Мы переехали, — сказала она доверительно. — А вы наш сосед, да? Хотите, покажу нашу квартиру?
Карпов пошел за девочкой, тонконогой, тонкорукой, вскормленной военным недоеданием.
Девочка с деловитым видом рассказывала:
— Это кухня. Вот это, которое блестит, — плита. Здесь мама будет пирожки печь. А раньше у нас плита была некрасивая. Черная.
— Ну, экскурсовод, веди дальше, — сказал Владимир.
— Чего? — не поняла девочка, но, не дожидаясь разъяснений, толкнула дверь, окрашенную белой эмалевой краской. — Это ванная называется. В старой квартире ее совсем-совсем не было… Идемте сюда. Смотрите, какое окно!