Когда к нему однажды зашел Мироненко, Ивянский навел разговор на Хазарова, стараясь исподволь узнать, мнение секретаря парткома. Но Мироненко помалкивал, точно не замечал прозрачных намеков. Ивянский был вынужден объясниться прямо:
— Федор Иванович, я собираюсь окончательно освободить Хазарова от командования Степным.
Мироненко ответил не сразу.
— Все взвесили? — спросил он, наконец.
— Нельзя оставлять. Если его оставишь, значит убрать Карпова. Антагонизм. Убирать Карпова жаль. Это почти невозможно.
— Почему? Все возможно, — сказал Мироненко. — Если правильно!
Ивянский удивился и не понял, что означают слова секретаря, куда он клонит.
— Думается мне, — продолжал Мироненко, — у Хазарова здоровое сердце. Болезни у него временные.
— Консервативен, — возразил Ивянский.
— Может быть, не консерватизм, а только привычка?
— Привычка — вторая натура.
— Да-а… Ну, а сердце-то у него все-таки сильное бьется в груди. А? Как вы думаете?
— Чужая душа — потемки.
— Знаете, — заговорил Мироненко, вставая, — все движется, изменяется, развивается. Например, стареют даже самые мудрые пословицы. Меняются привычки, потемок меньше остается. Представьте себе: мы выбрасываем Хазарова. Куда же его? Устарел? А ведь у него огромный опыт.
— То есть вы предлагаете…
— Надо подумать, — перебил Мироненко, не давая собеседнику сделать вывод.
— Не хотите высказать ваше мнение?
Ивянский понимал, что решение у секретаря есть. Мироненко чуток к людям. Но почему же он, рекомендовавший Карпова весной, поддержавший его во время конфликта на Степном, сейчас свернул в сторону? Пусть ответит без обиняков.
— Должен вам признаться: у меня душа болит, когда вижу, что человек идет по нисходящей. Ведь этого у нас не должно быть!
— Вообще верно, но в частном случае… — не без запальчивости сказал Ивянский.
— Как можно меньше скверных частностей. Хочется, очень хочется видеть Хазарова новатором. Именно так!
Ивянский был удивлен. Он пошел напролом:
— Ну, а Карпов? Вы представляете, что́ для него теперь будет означать уход со Степного? Он же сердцем прикипел!
— Сердцем? Приятно слышать. Вообще-то у нас немало сердцем к делу прикипевших.
— Понимаю, Федор Иванович, но Карпов…
— Надеюсь, что не потребуется и ему уходить с поселка.
— Разделить?!
— Да нет же. Прекрасное сочетание! Один другого дополняет. А мы с вами тоже постоянно начеку. Чуть что — поправим. Недаром же у нас сегодня разговор все больше про сердце…
— Вот как! Опасный эксперимент.
— Подумайте, — сказал Мироненко, подавая руку. — Окончательное решение за вами.
XXXVI
Закат полыхает, как пожар. Кажется — это пшеница на западе занялась огнем или колосья, напоенные солнечной энергией, бросают отсветы в полнеба. Внизу небо ярко-желтое и светло-оранжевое, как раскаленный металл, а выше — вишнево-красное. Неуловимой сменой расцветок красный переходит в зеленовато-голубые и синие тона.
На фоне заката возникают фигуры и группами направляются к Степному. На поселке издали узнают идущих. Их встречают, как гостей.
И в самом деле, это гости. В получасе ходьбы от поселка расположился колхозный полевой стан. До села со стана далеко. На Степном весело. Девушки-колхозницы завели дружбу с комсомольцами-строителями.
Общий шумный разговор начинается, как правило, возле стенгазеты и Доски показателей. Горе незадачливым: засмеют, заклюют! Звонкие голоса не дают пощады:
— Вниз, товарищ, съехал. Держись, парень! В калошу сядешь.
— Э-э, гляньте, Ваня восемьдесят процентов отгрохал. Употел, поди!
— Говорят, он солнечного удара боится. В тени любит посидеть.
— К нам бы его в бригаду — снопы вязать.
— Ой, что вы, девушки, он пальчики уколет!
Веселые перепалки вспыхивают тут и там. До глубокой ночи поет и смеется Степной поселок.
Девушки оказались разборчивыми.
— Самостоятельный парень, — говорили они между собой. — На поселке — лучший маляр.
А о другом отзывались так:
— И что ты в нем нашла, Анка? Глаза-то вроде синие, ну чуб кудрявый — ничего не скажешь. Да вот напасть — под чубом-то пусто. Смотри! От таких лучше подальше.
Петя Проскурин определенно пользовался успехом. Про него девчата даже «положительную» частушку сложили.