Мужчина от природы сильнее. Тем более хоккеист. Долгие годы тренировок — это крепкое, накачанное тело, каменные мышцы и жесткая хватка. Но в моем окружении нет таких парней, которые могли бы использовать против девушки грубую силу.
Таких я вычеркнула.
Земля не может без солнца, но ведь солнце способно сжечь ее, бедную, за одну секунду. Превратить органическую оболочку, всех обитателей, в тлеющий пепел. И если бы наша зеленая планета умела думать, я уверена, это была бы первая и последняя мысль, с которой она бы засыпала.
Это сложно. Немыслимо сложно. Довериться и дать возможность согревать себя тому, кто может уничтожить. Глупость, на которую способна только женщина без мозгов.
— Боишься, Ань?..
— А мне нужно тебя бояться? — спрашиваю задиристо.
— Нет, конечно. Я тебя насиловать не собираюсь, но надеюсь, что ты позволишь чуть больше, чем обычно. У нас две ночи впереди… Я весь — предвкушение.
Оставив накидку на кресле, опускаюсь на покрывало. В комнате зажжен неяркий свет. Обстановка интимная, но не так чтобы очень. В самый раз.
— Мне кажется, нам рано, Ярик… — выпаливаю и закусываю нижнюю губу от стеснения.
— Почему ты так считаешь?
— Мы недостаточно друг друга знаем.
— Я тебя знаю так, как не знаю никого, Анют.
— Мм. Думаю, ты преувеличиваешь.
— Да я клянусь тебе, — говорит он, проталкивая руку мне под голову, а второй накрывая мою талию. При этом не перестает говорить веселым тоном. — Мы с Авдеевым, когда были на сборах, пол-Сочи пешком протоптали, потому что искали для Анечки инжирное варенье.
Тихонько смеюсь.
— Я люблю, но…
— Но только чтобы инжир был в банке целиком, — произносит возмущенным тоном. — Мне Авдеев весь мозг вынес этим твоим вареньем. На улице сорок градусов в тени, а ему по рынкам и палаткам шарахаться приспичило.
— Он привез мне десять банок, и мама раздала их соседям и нашей домработнице, — вспоминаю.
— Ну вот, я ведь говорил! Не стоило и стараться!..
С нотками легкой ностальгии и грусти улыбаюсь.
Может, и не стоило…
— А в Москве?..
— Что в Москве?
— Мы на поезд опоздали! Из-за тебя, Андреева!
— Не помню такого.
— А ты и не вспомнишь, потому что не знаешь. Кто б тебе такое рассказал? Мы с игры ехали, а тебе приспичило забрать какую-то шмотку из столичного магазина.
— Да! Это было бирюзовое платье. К нам в Ленск привозят только устаревшие коллекции, а я хотела из новой. Эй, — вдруг вспоминаю, — в свое оправдание могу сказать, что думала, вам будет по пути.
— Торговый центр был в Химках, — мрачно выдает Ярик.
Я смеюсь.
— А как вас тренер отпустил?
— А кто его спрашивал? Авдееву если в голову что-то взбредет, пиши пропало. На такси потом поезд догоняли, а он еще три месяца мне долг отдавал.
— Дураки! — тоже возмущаюсь. — Я бы и без платья прожила.
— Что и требовалось доказать. Вы, женщины, только мозг выносите!
— Эй, — толкаю его в бок. — Ты что, бессмертный?
— Бессмертный у нас Алтай. Я — Загорский. Не забывай, детка, — отвечает Ярослав нагло и тянется губами к моему лицу.
Задержав дыхание, сглатываю слюну и закрываю глаза. Поцелуй не обжигает, он… греет. Своей теплотой, обезоруживающей лаской и трогательной осторожностью.
Вкусно, но не приторно.
Сладко, но без всплеска инсулина в крови.
Волнительно, но не так, чтобы дыхание застопорилось.
Я чувствую все. То, как наши языки соприкасаются. Как они неуклюже сталкиваются, будто бы здороваются. Как я случайно кусаю его верхнюю губу, но Ярослав не дает мне остановиться.
Поцелуи Авдеева и Загорского отличаются только тем, что с Ярославом я могу воссоздать весь процесс по минутам. Могу написать учебное пособие со стрелочками. Это не вспышка и не мгла. Я могу целоваться и жить дальше.
Что, в общем-то, и делаю, потому что мой телефон неожиданно напоминает о себе.
— Прости, — извиняюсь и приподнимаюсь.
Чувство собственной важности неудовлетворенно фонит. Номер незнакомый.
— Анечка.
— Да…
— Это Роза… Цветкова, моя девочка. Как вы там отдыхаете?.. Мой любимый внук хорошо себя ведет, не обижает тебя?
— Нет, что вы?.. У нас все хорошо, — мотаю головой.
Лежать в объятиях Загорского становится чем-то невыносимо кощунственным. Спрыгиваю с постели и отхожу к окну. За ним — пугающая неизвестностью чернота. От нее становится еще горше.
— Ну и хорошо, птенцы. Отдыхайте. Вы молодые, вся жизнь впереди, — слабым голосом произносит.
— У вас что-то случилось? — обеспокоенно интересуюсь.
— Да вот в гости к дочке приехала. Я ведь, пока Мишенька был в Америке, у него в комнате обитала. Вещи вот потеряла. Может, выкинул? Куда ему мое старье?..
— Зачем ему что-то выкидывать? Сейчас все найдем.
— Таблетки у меня там. Сердце что-то на ночь глядя закололо, а я свою аптечку дома оставила, котелок совсем не варит.
— Он… в душе, я сейчас все узнаю и сразу вам перезвоню. Подождете?
— Отчего же не подождать, милая?
— Сейчас.
Бросив телефон в кресло, игнорирую накидку и пулей вылетаю в коридор. Кожу на животе обдает холодом. В комнатах гораздо теплее, чем здесь.
Не знаю, что именно влияет на меня больше: реакция на поцелуи Ярика или беспокойство за Розу, но я врываюсь в комнату Яичкиной и Авдеева без стука и тут же каменею. Застаю их в крайне откровенной позе: Майк лежит на кровати, уже без верха, а Вита… В общем, ее лица не видно из-за волос. И то, чем она занимается, тоже не видно, но я, черт возьми, догадываюсь.
Она делает ему минет.
Сознание мутнеет, а стыд мохнатой лапой ударяет в лицо. Тело сотрясает.
Именно в этот момент Майк достигает пика удовольствия и с трудом, чуть хрипло дыша, повелительно накрывает темную макушку ладонью. Вита поднимает голову, и ровно за секунду до того, как замечает меня, я вижу член, фонтанирующий белесыми полосами, которые остаются у массажистки на лице.
Зажимаю рот рукой.
— Аня!..
— Простите, — шепчу, закрывая за собой дверь.
— Блядь, — слышится из-за нее.
Я несусь в ванную комнату, прилегающую к гостиной и кухне. Под шелковой пижамой — мириады мурашек. Щелкаю выключателем, затем замком и едва успеваю снять крышку с унитаза, на которой наклеена надпись «ДЕЗИНФИЦИРОВАНО».
Оседаю на пол.
Меня тут же выворачивает от накрывших чувств, ржавым гвоздем вспарывающих девичью душу. Наживую и без анестезии. Я думала, мне полегчало, но нет. Снова заражение крови.
Голова кружится, а желудок будто выжимают с двух сторон.
Мне плохо.
Плохо…
От природы сильный вестибулярный аппарат, который многочасовые тренировки на пилоне только укрепили, машет мне ручкой. И да. Ни разу в жизни меня не укачивало в машине или при резком подъеме в горы. Я даже ротавирусной инфекцией не болела.
Меня тошнит второй раз в жизни.
И это не физика, тело тут ни при чем. Это голова, чистая психология.
— Открой мне, Ань, — слышу громкий голос Авдеева за дверью, в которую он совсем неделикатно стучит.
Встав с пола, вытираю салфеткой лицо и врубаю воду. Настраиваю, чтобы она была теплой. Неуверенно смотрю на дергающуюся ручку.
— Аня…
— Да пошел ты, — разбито шепчу, переводя затравленный взгляд в зеркало. — Ты мне противен.
Глава 15. Аня
Безумно холодно и одиноко становится. Одиночество до костей пронизывает. А за стенкой происходит какая-то мышиная возня, к которой я прислушиваюсь и тут же вздрагиваю.