Филипп был доволен, что увидел своими глазами все спичечное, хозяйство. Оказывается, не тяп-ляп и готово, а свое дело серьезное.
За одно только поругал Василий Иванович Макарова. Когда под гудок засели рабочие за столы, расхватали глиняные миски с ложками и, вся мокрая от жары и смущения, стряпуха стала разливать похлебку, вдруг что-то пыхнуло и заискрилось за окном. Все думали, что это взрыв устроила контра. А Макаров объяснил, чтоб не пугались:
— Фейерверк!
Лалетин этим фейерверком и оказался недоволен:
— Столь ты селитры зазря спалил, Макаров. Сам же говоришь, с сырьем хоть матушку-репку пой.
— Так я для торжества момента, — оправдывался тот.
Потом Василий Иванович сказал, что бесплатная столовая — это, почитай, уже как при социализме. И что такое доброе дело надо бы везде сделать, да пока сил нету. И если б Ленин узнал об этой столовой, он, может, бы похвалил и даже определенно похвалил, потому что такое-то может статься только при Советской власти.
Потом Василий Иванович передохнул, хитро поглядел на всех и спросил:
— Вот меня председателем горсовета выбрали. Как вы считаете, к чему это приравнять можно, если взять царское время?
— К губернатору, — гаркнул носатый парень.
— Ну, хватил, — оборвал его старик в холщовой рубахе. — К городскому голове, наверно.
— Да, к голове, — подтвердил Аркадий Макаров.
— Вот и я думаю, — все так же хитро глядя на недоуменные лица рабочих, сказал Василий Иванович. Филипп про себя эти разговоры не одобрил: будто похваляется. А Лалетин продолжал: — Так вот, маляр я, а приравниваюсь теперь к городскому голове. Сидят еще у нас кузнец, солдат и зольщик в горсовете, в общем, все рабочие люди. А раньше кто был в городской думе?
Посыпались фамилии. Все гильдийный народ, чистый сидел в думе.
— И вот соображайте: какая наша власть?
Потом вдруг Василий Иванович насупил брови, отставил ногу в побелевшем сапоге и стал похож на какого-то господина.
— И вот я, положим, городской голова, разговариваю с вами, с черными рабочими, кашу ем... Видано такое али нет? Как, ребята?
— Не-ет, — загудели столы.
— Городской голова с вами кашу есть сел бы? Нет, не сел бы, — заискрился вдруг Лалетин. — И говорить бы, наверно, не стал. Нет, не стал бы. Ни в жисть не стал бы. Нос отворотил бы. А я с вами каши поем.
И оглядел всех. Смотрите, мол.
Филипп уже догадывался: к чему-то опять ведет Лалетин. Хитрющий мужик. А тот уже серьезно заговорил:
— И не потому это вовсе, что я, к примеру, такой простой человек. Все дело в том, что Советская власть такая, близкая простому человеку, потому что сама из простых сколочена. И в этом ее сила. Сила, что она с народом вместе и кашу из совсемки ест за одним столом, и голодует, и бревно одно несет, если, к примеру, взять работу вашу.
И раз власть народная, своя, я думаю так: не жалко за нее и мозоль на холке набить, а если понадобится, и головушку свою сложить, потому что своего рабочего человека она не подведет.
Тут даже самые нетерпеливые оторвались от каши и ударили в ладоши. А рученьки у всех были, что дощечки. Оглушили.
Носатый парень выскочил из-за стола и потащил Василия Ивановича на скамью.
— Ешь, ешь, Лалетин. До нутра ты меня пробрал.
— А я ведь нарочно к этому разговор вел, чтоб за стол позвали, — хитрил Василий Иванович.
Аркадий ходил радостный в своей праздничной рубахе, начищенный до сияния, и без конца улыбался. Он сам помог стряпухе подтащить котел с кашей-совсемкой: больно уж ему хотелось, чтобы столовая и Лалетину с Филиппом, и рабочим понравилась.
А как не понравиться. Столы хорошие, чашки глиняные новенькие и пища. Хлеба, правда, в столовой не давали. Где его возьмешь?
Когда шли обратно в горсовет, получилась заминка, потому что у Лалетина отпала подметка у сапога. Так отпала, будто щучий рот открылся. Насилу добрались до Филиппова подвала, до отцовских чеботарских инструментов.
Прибивая подметку, Филипп с неодобрением сказал, что стыдно председателю горсовета в таких-то сапогах ходить. Взял бы экспроприированные галоши или еще что. Своя рука.
— По ноге не могу найти, — сначала вроде в шутку ответил Лалетин, навертывая портянку, а потом долгим взглядом посмотрел на Филиппа, кашлянул: — Не так надо это, Филя, понимать. Я какой начальник-то? Сегодня заправляю, а завтра мне скажут: хватит, лучше тебя есть. Опять вагоны красить стану. А наберу сапогов себе, еще чего, уйду — и будут про меня толковать: вот был Лалетин — дурак дураком и еще хапуга, себе все тянул. Есть предмет подороже обуток — совесть пролетарская! — и, надев излаженный сапог, ногой притопнул, подмигнул Филиппу. — Как ты-то думаешь?