Вдруг в рядах увидел Филипп свою мать. Она была в жакетке, которую носила еще при отце, лет десять назад. На жакетку прикалывала ей кумачовый бант сама Елена Владимировна Гогель. У матери вид был растерянный, Елена Владимировна потащила ее за собой, словно были они подружки и совсем молодые. Филиппу мягкой хваткой сжало сердце.
Вчера забегал в приют: дома не застал ее. Мать сидела за кухонным столом, а рядом стриженный парнишка что-то выписывал.
Мать покраснела:
— Вот говорить, так у меня язык на вес стороны поворачивается, а писать затрудняюсь. Писаря завела. Ну, бежи, писарь, — и подтолкнула парнишку к выходу.
Филипп сел на лавку.
— Как управляешься-то?
— А я одно знаю, чтоб сыты-обуты были ребенки. Про политику им Василий Иванович рассказывал. А я их всех в работу взяла: старшие огород копают, дрова пилят, а маленькие за пестами в поле ушли. Тропки-то ведь уже обветрели — не потонут в грязи. А потом по грибы, ягоды пошлю. Проживем — не заумрем. А потом, даст бог, лучше станет все.
Она уже не опасалась, что того гляди сбросят большевиков.
Филипп подивился, как весело смотрит мать на приютские дела.
— Вон детей у тебя сколь. Теперь уж я тебе не нужен.
— Не городи-ка, мучитель! Я ведь им про тебя говорю. Знают, что комиссар ты у меня,
— Ну-у, я ведь так, — пошел он на попятную.
Оркестр попробовал сыграть «Марсельезу», а на звонницах, обступивших площадь, подняв горластую стаю ворон, вдруг загудели колокола. Они заглушили и гам толпы, и песню, и оркестр, и команды Капустина. Наконец, звуки оркестра прорвались сквозь церковный перезвон, и нестройные, жидкие, но решительные колонны двинулись к кафедральному собору, около которого стояли товарищи из губисполкома. Филипп нес щит, на котором были изображены: винтовка, молот и коса — знак Советской республики, означающий дружбу троицы — солдат, рабочих и крестьян.
Неожиданно рядом с Филиппом отчаянно замахал руками, закричал какой-то сухощавый мужик в солдатском картузе и пошел рядом, примеряясь к шагу Спартака. «Тепляшинский Митрий, — узнал Филипп. — Вот ты-то мне и нужен», — подумал он. Спартак готов был искромсать этого тихоню и недотепу.
А Митрий светло улыбался, радовался:
— Потолковать бы надо. Больно дело ускорное, — говорил он на ходу. — Я по бумагу, да по карандаши приехал, для школ, для волости надо. А то на печных заслонках пишут: нет бумаги-то.
— Приходи, — не нарушая ряда, так же четко ставя ногу, холодно сказал Филипп, — где духовная консистория была, туда.
Шиляев закивал, заулыбался и, поотстав, замешался в толпе зевак.
Теперь Спартак забыл о празднике. Злость распирала его. Вчера пришло из Тепляхи письмо. Секретарь волисполкома писал, что Карпухина укрыл Митрий. Вот какую змею пригрели они с Капустиным.
Шиляев ждал их на крыльце. Котомочка лежала у ног. «Во-во, правильно запасся», — злорадно подумал Филипп, а Капустин обрадовался встрече.
— Здравствуй, здравствуй, Митрий. Как дела? — и — в свой закут.
Филипп еле сдерживался, чтобы не закричать на Митрия тут же. Да и стоил он того. Укрыл самого наиглавного контрреволюционера, который хотел в один кулак собрать всю сволочь — и епископа, и офицерье, и богачей разных с капиталами, чтоб учинить мятеж и в Вятке все повернуть на старое.
Митрий мялся. Видно, все-таки признаться пришел, да не знал, как начать. И то, дело щекотливое. Натвори столько-то. Опять Шиляев начал бормотать, что он за бумагой да за карандашами. В школе теперь ребята на газете да на печных заслонках пишут.
Капустин повесил мокрую тужурку на спинку стула. Поежился. На лопатках оладьями расплылись мокрые пятна. Руками подвигал, чтоб согреться. Сел рядом с Митрием.
— Ну, ну, как там в Тепляхе?
Митрий принялся говорить о том, что молодая учительница читает по вечерам в народном доме книги. Отбою нет. О спектакле. Складную сказку завел.
Капустин с охотой слушал.
— Хорошо, хорошо! — не догадывался, что сидит перед ним истый контра.
Митрий щипал картуз, вертел его в загорелых пальцах, наконец, махнул рукой: как получится.
— Я, Петр Павлович, прежде скажу, почему пришел. Мой ум так вот понимает: коль власть народу хороша, так она с народом в открытую дело ведет, и народ тогда к ней с душой и откровением. И я вот пришел с душой открытой. И пришел из-за Харитона Васильевича и из-за многого еще.