Вера рывком поднялась на крыльцо.
— Народу война не нужна! Это ярмо, это вериги, сковавшие тело и душу народа! — раздельно выкрикнула она. — Сейчас на него надевают новое ярмо...
В толпе замелькали растерянные улыбки, свирепые ухмылки. Вера заметила, что с разных сторон к крыльцу проталкиваются шляпы и фуражки. Это не сулило ничего доброго. «Как тогда с Сергеем», — промелькнуло в сознании. Отступив на шаг, ближе к стене, она продолжала говорить.
Щекастый офицерик с круглыми петушиными глазами выскочил первым на крыльцо, рванулся к ней, схватил за руку. Треснул рукав платья. Над толпой повис истерический женский крик. Вера вырвала руку; прижавшись спиной к стене, в упор смотрела на офицера.
Офицер, вытянув шею, по-гусиному зашипел:
— Убить тебя мало, шпионка! Убить!
— Попробуй! — Вера с презрением посмотрела на офицера. — Повоюй, здесь проще.
— Эй, господин прапор, ты не больно, — послышался дрожащий от волнения голос ополченца, — правду она говорит.
Тут только Вера увидела, что крыльцо окружают солдаты. У них ждущие лица, они оттерли в сторону небритого инвалида со скрюченной рукой, желтолицего приказчика в соломенной шляпе.
— Говори, говори, правду говоришь, — подбодрил ополченец.
Она бросилась к перилам и, не обращая внимания на угрозы прапорщика, крикнула:
— Кто за войну? Или такие прапорщики, как этот, не нюхавший пороху, или те, кто наживается на ней. А простым людям она ни к чему...
Когда она кончила, солдаты гулко захлопали в ладони, закричали «ура!». К ней потянулись руки.
— Смелая, даром что девушка.
— Молодец, молодец! Вот это да!
— Качать ее!
Вера, выхватив из-под жакетки пачку газет, начала раздавать их в жадные крепкие руки.
К дому шли целой толпой. Солдаты восторженно смотрели на девушку. Ополченец весело кричал:
— Нет, не спокинем, проводим вас! Мы кавалеры надежные!
Вера не успевала отвечать на вопросы своих защитников. Она была счастлива! От прилива благодарного теплого чувства к этим незнакомым, но близким людям мягко сжималось сердце,
Лена ударила кулачком о стол, давясь слезами.
— Какое они имеют право, какое?! Иуды! — измяла, скомкала испятнанную слезами газету. Вера подобрала с полу «Вятскую мысль», расправила на столе.
— Смотри, какой подлец, смотри! — кусая губы, всхлипывала Лена.
Вера знала, что не сегодня завтра случится это, тяжелое для нее, и внутренне напряглась, ждала. Теперь это произошло: изворотливый фельетонист настрочил о ней бойкий фельетон. Каждый узнает под большевичкой Лизочкой с Пустыревской площади ее, Веру Зубареву. Как только ни изощрялся он, как ни оскорблял, знал, что будет безнаказанным.
В глазах накипали от обиды слезы. Если бы это было еще год назад, она бы, наверное, разревелась. Но теперь, теперь — нет. Встала, погладила вздрагивающую льняную голову подруги.
— Не плачь, Леночка, не стоит. Мне не так тяжело, как тебе кажется.
— Но сознайся, Верочка, тебе все-таки очень тяжело?
— Я же сказала, что нет.
— А я целый день ревела.
— Слезы — это бессилие, Лена,
— Я понимаю, — всхлипнула снова Лена. — Но я не могу...
Да, слез не надо было совсем. Надо было крепиться изо всех сил. Вечером предстоял разговор с матерью. На этот раз его не избежать. И Вера готовилась к нему.
Недаром Любовь Семеновна была ее, Вериной, матерью. И на этот раз в глазах ее был тускловатый сухой блеск. Только розовые от дождя пальцы, беспрестанно скручивая в жгутик носовой платок, выдавали волнение.
Грузно опускаясь в кресло, мать глухо спросила:
— Скажи, Вера, когда у вас нынче начнутся занятия?
Повеяло холодком от необычного для матери «Вера». Ведь она всегда, всю жизнь называла ее ласково «Верочка». «Какие мелочи», — оборвала она себя, но вдруг ледяной иглой кольнула догадка: «Мама хочет, чтобы я скорее уехала. Зачем же спрашивать, когда начнутся занятия, если и так прекрасно известно? Хочет, чтобы уехала я...»
Повернув искаженное обидой лицо, Вера посмотрела в окно.
— Занятия начнутся в августе. А что, мама?
— Значит, еще дней двадцать?
— Я могу скорее, — закусив губу, выдавила из себя Вера.
Любовь Семеновна поднялась.
— Что ж, уезжай. Ничего не поделаешь. Такая уж у нас, матерей, доля — всю жизнь готовить вас в дорогу, — и повернулась к Саше. — Как, чемодан у Верочки в порядке?
Саша растерянно посмотрела на Веру, непонимающе покосилась на Любовь Семеновну и тихо прошептала:
— В порядке.
— Приготовь!
Прижавшись пылающим лбом к холодному оконному стеклу, смотрела Вера в сад. «Значит, убираться... Значит, уезжать?»