Вера смотрела в открытую дверь на проплывающие мимо белые хатки. Вот она, Украина!
На каком-то безвестном разъезде поезд остановился.
— Зубарева, где Зубарева? Вас ищут, — послышались голоса.
Кто может искать ее здесь, на захолустной станцийке? Вера выпрыгнула на землю. Перед ней стоял Виктор. Виктор Грязев! Милый сероглазый скромница!
— Здравствуй, Верочка! Совсем случайно спросил, и вот гляди, какая удача!
— Виктор! Здравствуй. Я так рада. Так неожиданно...
Он сильно возмужал. В глазах появилась усталость, которой раньше она не замечала на его лице. Но в манере говорить, в застенчивой улыбке было то же самое, грязевское, понятное. Он был в той же студенческой выцветшей фуражке, в той же тужурке, только на поясе висел в деревянной кобуре маузер.
— В-вот. Поезда разоружаем, — объяснил он.
Обрадованная, взволнованная Вера с улыбкой разглядывала его, засыпала вопросами.
— Т-ты знаешь, в Вятке теперь все наши. Михаил — председатель городского Совета, твой Василий Иванович — председатель горкома. Петька Капустин, пишут, во всю гремит, — рассказывал он.
Она торопливо читала присланные ему из Вятки письма, боясь, что вот-вот паровоз даст гудок и она не успеет расспросить Виктора о самом важном. Вспомнилось все радостное, хорошее. Это лето, Лалетин, Кучкин...
За розовыми от заката хатками, глядевшими в реку, зыбился голый лес, ни в какое сравнение не шедший с сосновым красавцем — Широком логом. И Вере вдруг вспомнились поездки на яликах.
— Мы еще поживем, еще на яликах поплаваем! Так ведь, Витя? — сказала она.
Виктор засунул пальцы за широкий офицерский ремень, стягивающий его вытершуюся студенческую тужурку, мечтательно произнес:
— Обязательно. Об-бязательно, Верочка. Поплаваем, через костер попрыгаем... Обязательно!
Гукнул паровоз, вагоны поплыли мимо них. Вера горячо пожала ему руку. В раскрытых дверях теплушки махала платком, пока было видно Виктора. После этой встречи осталось светлое, теплое чувство.
Виктор стоял в пожухлой вымокшей траве, глядел на уходящий поезд, и рисовалось перед ним то время, когда кончатся бои и вернется он в милую Вятку.
Не знал Виктор, что через год закинет его судьба в тамбовский зеленый городок Козлов, где ляжет он под звон одичалых мамонтовских шашек на дышащую хмельным августовским зноем землю, так и не успев записать пылких стихов, не дождавшись вятских разливов...
Хрустально звонким морозным днем эшелон, щетинясь пулеметами, двинулся из Харькова на Змиев и, пройдя через Изюм, Славянск, к вечеру оказался в тихом городке Бахмуте. Здесь отряд выгрузился.
Мимо Веры, покачиваясь на сутулых шахтерских плечах, под похоронный марш медленно проплыли по улице пять красных гробов. За два дня до прибытия отряда расправились с бахмутскими большевиками бандиты из окрестных кулацких хуторов. Рабочие хмурили припорошенные угольной пылью лица, женщины шли, спотыкаясь, не видя от слез дорогу. Все они уже встречались с врагом. Теперь предстояло ей, Вере, встретиться здесь с ним. Но она никак не думала, что произойдет это на другой же день.
По заданию комиссара отряда она отправилась с группой красногвардейцев на соседний рудник.
Хрустели под ногами матовые ледяные пленки, намерзшие в лужах и лошадиных следах. Вера любила такие до звона откованные морозом утра. В них было столько бодрости, чистоты.
В детстве она верила в счастливые неожиданности. И вот теперь ей хотелось, чтобы рядом с ней в это розовое утро появился Сергей, так же внезапно, как тогда, в райкоме. В груди стало тесно. Она даже оглянулась, нет ли его. Но безлюдна была рыжая, колосисто шуршавшая степь. Он, высокий человек с решительным лицом, думал о ней где-то в Петрограде или на Урале. Рядом с ней, глухо стуча сапогами по замерзшей степи, шли товарищи. Широко шагал Басалаев, щуря зеленоватые глаза, изводя насмешками шестнадцатилетнего пулеметчика Андрюшу Санюка, который был у него вторым номером.
— Боюсь я, придавит тебя щитом или стволом.
Андрюша, не по возрасту длинный, рукастый подросток с крапленным веснушками лицом, сердито молчал, спотыкаясь курносыми носками побелевших сапог. Весь он был какой-то несуразный, Папаха надвинулась на легкие тонкие брови, шинель стояла коробом.
Вере стало жаль его.
— Ты не слушай Басалаева, Андрюша. Он это так, — утешала она.
— Д-да я, если надо, весь пулемет на себе уволоку, — пылко крикнул Санюк.
— Эх, Андрюша, Андрюша, а кто лечить тебя после этого будет? — с ехидным участием спросил Дмитрий.
Он был неумолим, этот Басалаев.