В 1915 г. был принят на службу в качестве государственного чиновника особых поручений 6-го класса — заведующим статистическим отделом переселенческого управления в г. Омске. В связи с военным положением одновременно был назначен ответственным по заготовкам зерна и фуража для действующей армии.
Осенью 1916 г. был вызван в Петроград и получил направление на должность заведующего отделом продовольственного снабжения населения России при так называемом «Особом совещании по продовольственным делам», которое после февральской революции было преобразовано в Министерство продовольствия. До сентября 1917 г. курировал три волжские губернии — Самарскую, Казанскую и Симбирскую, затем был откомандирован в Омск для оказания помощи краевому продовольственному комитету.
После установления в Омске Советской власти первое время оставался в аппарате Западно-Сибирского продовольственного комитета, а в январе 1918 г. был назначен представителем Московского и Туркестанского продовольственных комитетов с местом пребывания в г. Омске. В этой должности оставался и после контрреволюционного переворота.
Во второй половине 1918 г. я был приглашен на должность заведующего продовольственным отделом Западно-Сибирского комиссариата при так называемом Временном Сибирском правительстве. Но вскоре упомянутый комиссариат был упразднен, все бывшие отделы стали именоваться министерствами, а их руководители — управляющими. В октябре 1918 г. произошла новая реорганизация: был создан верховный орган власти, Директория, а при ней — Совет министров. Бывшие управляющие министерствами стали именоваться министрами. Т. о. я стал министром продовольствия. В этой должности оставался и при Колчаке, т. к. для правящей верхушки я был удобной подставной фигурой. Но еще до падения колчаковского режима, поняв всю его антинародную сущность, я подал в отставку и уехал из Омска. Работал механиком в депо. А уже при Советской власти был приглашен в управление Забайкальской железной дороги коммерческим директором.
Не разобравшись до конца в происходивших событиях, в 1921 г. я эмигрировал в Китай, воспользовавшись для этой цели служебной командировкой на станцию Маньчжурия…»
Вернувшись из Увальска, Леонид уже не застал Белобородова, который был откомандирован на Алтай для выполнения важного задания. Не оказалось на месте и Козырева: начальник отдела тяжело заболел и находился в больнице. Докладывал Леонид заместителю Козырева Ладонину.
Георгий Георгиевич Ладонин был всего на три или четыре года старше Леонида — почти ровесники, — и даже во внешности их было что-то общее: у Георгия Георгиевича такие же черные, гладко зачесанные назад волосы, глубоко посаженные глаза, смуглое лицо. Однако даже с Козыревым, не говоря уж о Белобородове, Леонид чувствовал себя непринужденнее, а под холодным, проницательным взглядом Ладонина невольно робел и как-то сжимался внутри.
Когда он вошел в кабинет, Ладонин не поднял головы, продолжая что-то писать. Леонид остановился шагах в трех от стола и молча стал ждать. Наконец Ладонин поднял голову, вложил в папку лист, на котором только что писал, и негромко обронил:
— Слушаю вас, товарищ Пчельников.
По мере того как Леонид докладывал, непроницаемое лицо Георгия Георгиевича словно бы оттаивало, окрашивалось легким румянцем, а взгляд выражал все большую заинтересованность.
Кончив говорить, Леонид не торопясь стал складывать бумаги в папку, ожидая обычных в таких случаях уточняющих вопросов, замечаний и распоряжений. Однако Ладонин молчал. Леонид поднял на него взгляд и едва не попятился, увидев яростно сверкающие в глубине темных впадин глаза Ладонина.
— О чем вы думаете, товарищ Пчельников? — раздельно, тугим начальственным голосом спросил Ладонин, вставая и опираясь рукой о стол. — Вы отдаете себе отчет в том, что вы делаете?
Леонид молчал, не зная, что и думать. А Ладонин продолжал:
— Вы отдаете себе отчет, с каким матерым врагом имеете дело? Этот ваш Флоренский в любой момент может скрыться: три дня — и он за кордоном. Не исключено, что сейчас, когда мы с вами тут беседуем, он уже на пути в Китай. Вы это можете понять?