Покончив с этим, он надолго задумался.
Кашеваров был уверен, что о его прошлом не знают. Кроме того, Федора мучила мысль, что прошлая судимость за кражу была у Бердышева-Кашеварова не первая. Это побуждало к новым поискам.
После обеда Федор доложил свои соображения Ухову. Они сводились к тому, что сейчас, когда Бердышеву-Кашеварову уже можно предъявить серьезные обвинения по его прошлому, дальнейшее содержание его под стражей будет вполне оправдано.
— Я не хотел бы торопиться, — говорил Федор. — Мне кажется, что за Бердышевым-Кашеваровым есть и другие преступления, о которых мы не знаем. Надо попытаться их установить. В общем, прошу еще неделю.
Ухов не торопился с решением. Но он присматривался к Федору, видел его волнение. Заметил и то, что молодой сотрудник охвачен какой-то новой, ранее незнакомой ему, его начальнику, решимостью, решимостью осмысленной. Это был порыв. И Ухов не хотел тушить его своими сомнениями.
— Федор Тихонович, ты пока делай, что наметил, — по обыкновению, просто и буднично посоветовал он. — Что касается срока твоей работы, так ты знай: если возникнет необходимость продлить его, мы что-нибудь придумаем.
Федор вернулся к себе. Пожалел, что ни Колмакова, ни Паклина на месте не было: он хотел посоветоваться с ними. Но и сидеть без дела не мог.
Через час Федор приехал в автомастерские, где работал зять Бердышева-Кашеварова Петр Зырянов. Тот, увидев Федора, казалось, не удивился его появлению. И тогда Федор заговорил с ним просто:
— Я насчет Бердышева к вам.
— Понимаю, — коротко ответил Зырянов.
— Вы когда женились? — спросил Федор.
— А что? — почти растерялся Зырянов. И стал подсчитывать: — Так… Девчошке у нас двенадцать годов… Значит — тринадцать. Выходит — в двадцать шестом.
— Да я не о том… — Федор тоже смутился немного. — Когда вы познакомились с Бердышевым? На свадьбе?
— Нет. Там только тетка была.
— Из Шадринска?
— Нет, из Долматово.
— А когда увидели впервые Бердышева?
— У нее же. Он объявлялся там года через два после нашей свадьбы. Говорил, в Троицке живет, за Челябинском где-то. На элеваторе робит.
— Слушайте-ка, — решил Федор, — поедем к вашей жене. Она дома?
— Где ей быть? Поехали, раз надо, — согласился тот. Спросил: — А бригадир что скажет?
— Не беспокойтесь.
Когда шел этот разговор в автомастерских, в кабинете Славина сидел Ухов.
— Понимаешь, Иван Алексеевич, — говорил Славин, — эти четыре месяца для Григорьева были началом. Уж если говорить правду, он ведь по указочке ходил. И вот встретился: перед ним — враг. Думаешь, это просто для него: вот так, лицом к лицу? — Славин вздохнул. — Спрошу тебя: ты помнишь, когда сам-то первый раз взволновался?
— Было, — отозвался Ухов.
— И я помню… — с каким-то сожалением сказал Славин. — Давненько, правда, было. Нам приказали взять квартиру на Самотеке, это еще в Москве. Все было уже известно: кто там, зачем заседают. Рассчитывать, что такие так просто отдадутся, не приходилось. Взяли мы наших ребят, всего четверых. Мало, конечно, но знали, что ребята смелые. Идем. Вдруг видим — трамвай катит к кольцу… И в это самое время откуда-то парнишка появился, беспризорник, увидел арбузную корку прямо посреди трамвайной колеи. Обрадовался. Наклонился над ней. А трамвай в трех шагах от него уже. И тут наш Ванька — кто его укусил! — метнулся туда, вышиб мальчишку на сторону, а сам попал под вагон. Без ноги теперь… Взяли мы, конечно, ту квартиру. Еще одного насовсем потеряли, да и меня царапнуло тогда… А я потом все время думал не о той квартире, не о себе. Думал о Ванюшке, что из-за того мальчишки без ноги остался…
— Все правильно, — сказал Ухов.
— И я так думаю, — согласился Славин. И не то посоветовал, не то приказал: — Пусть Григорьев сработает сам. Может, как раз сейчас из него чекист и получается.
А Федор делал свое дело. Екатерина Зырянова говорила с ним откровенно. Судьба старшего брата, казалось, мало волновала ее.
— Меня из дома тетка забрала в девятнадцатом году, когда отец умер. С той поры я и жила в Долматово. Афанасий первый раз заезжал в году двадцать четвертом, из Средней Азии, говорил. В городе Чарджоу жил. И тогда у него фамилия была не своя — Тушков или Трушков, не помню точно. Его еще тетка спрашивала, почему такая фамилия. Он сказал тогда, что со своей-то ему жить нельзя. И не стал ничего объяснять. — Она подумала, а потом решилась: — У него и Воробьев фамилия была, это уже в то время, когда колхозы пошли. Из Томска приезжал тогда. Метался, в общем, он все время. Ни кола у него, ни двора. Мы никогда не знали, где он живет, чем занимается. За всю жизнь ни одного письма от него не получали. А в этом году нас здесь нашел, в Свердловске. Через тетку, наверное…