— Что он мог сказать обо мне плохого?
— Ну, например, то, как вы вырабатывали план диверсии в районе туннеля, чтобы нарушить движение поездов. Не скрыл и того, как его тоже принудили к участию в этом.
— Принудили?! — вдруг недобро возмутился Чалышев.
— Склонили, если хотите помягче, — сказал Федор. — Существа дела это не меняет.
— А то, что он требовал себе место старосты на Дедово, он вам не сказал?! — сорвался Чалышев. — Принудили его!..
— Какого старосты?
— Обыкновенного. Когда немцы придут…
И Федор услышал еще один рассказ, который вызвал лишь чувство омерзения.
Несколько дней назад компания опять сходилась в полном составе на Хомутовке. Порадовавшись гитлеровским успехам на Сталинградском направлении и согласию дезертиров помочь их замыслу, приятели вдруг размечтались о своем ближайшем будущем.
— Если мы провернем дело с крушением, нам не надо будет хлопотать за себя, — уверенно выкладывал свои соображения Некрасов. — Охотники повыгоднее устроиться при новом порядке найдутся. Но немцы — народ деловой. Мы явимся к ним не с пустыми руками, а подадим на тарелочке туннель. И пусть тогда кто-нибудь сунется против нас. А мы станем здесь гражданской властью. Понятно?
Приятели удовлетворенно загалдели.
— Скажем, ты, Исаев, вполне можешь быть старостой на своем Угольном.
— Мае Дедово отдашь, — сказал тогда Степанов.
— Бери, — согласился Некрасов.
— А кому нашу Хомутовку? — спросил Махов, с опаской взглянув на Чалышева.
— Ты и возьмешь, — ответил ему Некрасов.
— А что Александру Андреевичу? — кивнул Махов на Чалышева.
— Ему, если он захочет, Яшминское в распоряжение… — Некрасов замялся немного, но повторил: — Если захочет, конечно. Потому как я, наверное, возьму на себя комендатуру. Немцы везде организуют комендатуры для общего порядка.
— И согласились вы? — не удержался и спросил Федор.
— Я сказал: поживем — увидим, — уклончиво ответил Чалышев.
— Ладно. О ваших будущих должностях мы потом поговорим, — прекратил исповедь Чалышева Федор. И спросил: — Где сейчас дезертиры?
— Я не знаю, я уже заявлял. Это надо спрашивать у Некрасова, — снова отгородился от ответа Чалышев.
— Степанов их в старом шалаше не застал. Из записки, которую вы передали ему от Некрасова, видно, что о их новом пребывании должен знать Некрасов. Неужели он вам ничего не сказал?
— Точно не говорил, — стоял на своем Чалышев. — Я даже спрашивал его. Так он только сказал, что советовал им уходить подальше от Яшминского, где меньше людей. За вышку.
— За какую вышку?
— Там, на северном склоне, есть геодезическая вышка.
— А точнее?
— Не знаю, — ответил Чалышев. — Хоть убейте, не знаю.
И он замкнулся совсем. То, что его уличали в прямой причастности к этому грязному делу, повергло его в тяжкое унынье, граничащее с безразличием ко всему, что сейчас происходило. Чалышев, который всю жизнь пробовал приспособиться к новой жизни, бессильный избавиться от привязанности к прошлому, сознавал, видимо, что на этот раз терпит последнее, окончательное поражение.
Федор понял, что дальнейший разговор с ним будет бесполезной тратой времени. Сейчас он допускал, что Чалышев действительно не знает местонахождения дезертиров. И он велел его увести.
После этого зашел к Колмакову, который сидел с Некрасовым в комнате боевой подготовки, и увидел, что они оба молчат.
— Как дела? — спросил Колмакова.
— Не хочет разговаривать Иван Александрович, — кивнул тот на Некрасова. — Не знает, говорит, где его лесные дружки.
— Я знаю, где они должны быть, — запротестовал Некрасов. — Могу показать, если хотите… Пойдемте вместе.
— Больше вы ничего не можете предложить? — спросил Федор.
— Нет. Потому что на новом месте не был.
— Хорошо.
Федор выглянул за дверь и позвал солдата.
— Уведите гражданина. И пусть его покормят, — наказал ему.
Оставшись с Колмаковым, предложил:
— Некрасов хорошо знает лес. Пусть поведет нас и покажет. Он ведь понимает, что мы от него не отступимся.
— Попробовать можно, — согласился Колмаков. — Пойдем, перекусим?
— Можно. — И спросил о другом: — Ты узнавал: вооружены дезертиры или нет?
— Спрашивал. Ответил, что оружия у них не видел.
— Кто ею знает. Скользкий тип этот Некрасов.