— Ой, как занятно! — хлопала в ладошки Тоня. — А вы меня с Малоземовым познакомите?
— Познакомлю. Давай сбежим за границу.
— Сбежим! Когда? Завтра? Сегодня? Я пойду собираться.
Мацюсевич протрезвел:
— Не-е-е… Я скажу когда… А сейчас пойдем со мной, пойдем, а?
— Когда сбежим в Париж, тогда и пойдем. — Антонина отстранилась.
…Приводили к Соколову и Бориса Михайловича Порватова. Заведующего подотделом металлургии при правлении Союззолото.
Порватов возвращался ив Сибири. В Свердловске задержался у Доменова.
Вячеслав Александрович словно оправдывался:
— Я его давно знаю, мы и яств всяческих захватили, и коньяка, и шампанского…
Это уже вошло в привычку: все, кто приходил к Соколову, несли в свертках, в корзинах, в портфелях напитки и снедь.
Соколов молча пожал руку Порватову, а Доменов начал расхваливать Порватова:
— Мы с ним на Кочкарских приисках служили. Он мне помог человеком стать. Эрудиция и ум — громаднейшие. Сами убедитесь! Четыре года до революции жил в Америке! На свои средства и средства хозяина — Иваницкого — специализировался по обработке руд.
А затем Доменов, оставшись наедине с Соколовым, понизил голос:
— Кстати, он, как и вы, в годы гражданской войны служил в контрразведке. Только в Минусинске. У Колчака. Вернее, у генерала Барановского. В руках Порватова — большая власть была сосредоточена. Он засылал агентов к красным, оставлял своих разведчиков при отступлении, вербовал сочувствующих, выплачивал им деньги.
— Как же ему удалось скрыться и занять такое высокое положение в Москве? — не выдержал Соколов.
— А он в Красноярске в 1920-м, приехав с Минусинского фронта, перевелся в штаб стрелковой дивизии — делопроизводителем. В штабе его никто не знал. А тут красные пришли. Бригаду да и всю дивизию расформировали. А делопроизводитель Порватов поступил на службу в золотой подотдел Красноярского совнархоза. Кстати, с ним в Минусинской контрразведке и Мисюревич трудился… Ну, Евгений Михайлович… Бывший наш управляющий Нижнетагильским платиновым округом. Сейчас заведует производственным отделом Союззолота. — Доменов был предельно откровенен с Соколовым. Он стал ему безоглядно доверять после случая с инженером Еремеевым.
А было так…
Поздно вечером Доменов пришел к Соколову. За его спиной на крыльце стоял невысокий человек. В темноте трудно было его разглядеть. Доменов перехватил взгляд Соколова:
— Это Гойер. Вы еще не знакомы.
— Проходите, — посторонился Николай Павлович, давая дорогу.
— Мы ненадолго, проходить не будем, — на удивление Соколову ответил Доменов. — Тоня уже спит… Не надо ее тревожить. Оденьтесь, прогуляемся. Перед сном моцион полезен.
— Что стряслось? — как можно спокойнее спросил Соколов, стараясь скрыть нахлынувшую тревогу.
— Выходите побыстрее, — Доменов с Гойером явно волновались.
— Ладно. Через три минуты спущусь к вам в сад.
Тоня приподняла голову с подушки, услышав, как Соколов достает из тумбочки револьвер:
— Ты куда?
— Спи… спи… Все нормально… Я прогуляюсь с Доменовым и неким Гойером, который приехал с прииска.
— Я боюсь за тебя…
— А чего бояться, дуреныш ты мой!
— Не знаю… Боюсь, и всё…
— Пора бы привыкнуть… Спи…
— Я тебя подожду.
Еще спускаясь с крыльца, Соколов услышал, как Доменов хрустит пальцами.
— Познакомьтесь, — кивнул он на Гойера. — Наш человек. С приисков. Активный деятель «Клуба горных деятелей»… Совсем заговорился: «деятель деятелей».
— Евгений Густавович, — представился Гойер.
— Не Евгений Густавович, а Жеребец Жеребович! — не выдержал Доменов. — Хорошо, что он с вашей Тоней незнаком, а то этого Кобеля Кобелевича вам бы пришлось пристрелить! Вообразите, Николай Павлович, этот Дон-Жуан не пропустит ни одной юбки. Решил, видите ли, добиться благосклонности супруги своего инженера, Еремеева Льва Александровича. А супруг уже разобрался, что исполняет вредительские распоряжения Гойера. Значит, и он, Еремеев, вредитель. А этот Жеребец Жеребович сделал так, что Еремеев в течение девяти месяцев не получал жалованья. Вынуждал его жену ходить за отдельными займами в его кабинет. И беседовал с ней. И домогался свиданий! Да сознайтесь, Гойер, вы наверняка твердили этой… как ее?