Соколов потянулся к рюмке:
— До сих пор не верю, что он наш руководитель. Ему так доверяет Советская власть, несмотря на прошлое. Он консультирует пятилетние планы…
Доменов удивленно посмотрел на Соколова:
— Вы что, не верите в его идейную убежденность? Он за деньги не продастся. Разве что за миллиарды, которые бы ему дали неограниченную власть на планете, чтобы он смог создать планетарное, всемирное правительство из инженеров и ученых. А к царю и любому начальству у него непочтение с детства заложено…
— Позвольте, позвольте, — прервал Соколов, — а как же его служба Временному правительству? Вспомните газеты 17-го года: «Керенский и Пальчинский», «Кадет диктатор Кишкин и Пальчинский»…
— Меня самого удивило это, но потом я узнал, что он пошел служить февральской революции, идеалы которой Пальчинскому были близки, — возразил Доменов.
— Пожалуй… Настолько близки, что, как писали потом, он один выбежал из Малахитового зала, где сидели министры, — один! — навстречу ворвавшимся в Зимний красногвардейцам. При этом он кричал: «Остановитесь! Дума и Советы договорились!» Его, естественно, арестовали первым.
— Это свидетельствует о его смелости, — с ноткой восхищения произнес Доменов, — о его характере!.. Если бы министры приняли предложение меньшевика Никитина о назначении Пальчинского особоуполномоченным по защите Временного правительства, а не ограниченного жестокого кадета Кишкина, у которого Пальчинский оказался в помощниках, то неизвестно, чем бы все кончилось. Пальчинский один не потерял головы. Он мне рассказывал, как в Белом зале выстроил юнкеров и произнес зажигательную речь. Окончил ее словами: «Умрем, но исполним долг!» И юнкера ответили: «Исполним!» Нет, что ни говорите, Пальчинский мог бы задержать поворот колеса истории…
Соколов вспомнил разрывы снарядов перед Зимним дворцом, снарядов, посланных из Петропавловской крепости, пугающий грохот «Авроры», которая для устрашения била холостым, массу вооруженных рабочих, матросов, солдат и себя — малую каплю гигантской волны гнева, захлестнувшую площадь, и мысленно не согласился с Доменовым: «Будь Пальчинских хоть тысячи, не удержали бы они Зимнего!» Но не стал возражать своему собеседнику.
А Доменов продолжал:
— Пальчинский уже в молодости был на равных со всеми. За границей спорил с большевиком Литвиновым, жившим там под фамилией мистера Гаррисона, и с величайшим провокатором Азефом, и с теоретиком анархизма, геологом и географом Кропоткиным…
— Это с тем Кропоткиным, который признал значение Октябрьской революции, — воспользовался паузой Соколов, — и выступил с призывом к пролетариату земного шара: «Заставить правительства отказаться от мысли о вооруженном вмешательстве в дела России»?.. Ох, как жаль, Вячеслав Александрович, что в противовес Кропоткину мы не можем открыто обратиться к правительствам планеты о вооруженном вмешательстве в дела Советской России. Поддержка извне помогла бы свергнуть Советы в несколько месяцев…
Доменов вздохнул:
— Ох, офицеры, офицеры. Вам всегда хочется, чтобы заговорило оружие. Но можно свергать правительства и без войны, — Доменов заговорил недовольно, он не любил, когда его прерывают. — Мы, специалисты, влияем на экономику, занимаем не главные, но важные посты. От нас во многом зависит, куда пойдет экономика Советов — в гору или под гору. Мы можем и сделаем, чтобы Советы закричали капиталистам: «Караул! Помогите! Вмешайтесь в наше хозяйство!». А такое мирное вмешательство — пострашнее вооруженного. Капитал все возьмет в свои руки, будет диктовать свои условия. И большевикам придет конец! Это придумал наш Пальчинский, в котором вы сомневаться изволили! Паль-чин-ский!
— Да я не сомневаюсь, — попытался поправить ход разговора Соколов, — просто я Пальчинского ни разу не видел. Он к нам в Свердловск не приезжал.
— Ошибаетесь. Бывал он в Свердловске. Дважды, в командировке. Встречался со мной.
— Но ведь не со мной, — мрачно буркнул Соколов.
— А вы почему сегодня такой пасмурный? Никогда еще не видел вас таким. Да и пьете что-то много. — Доменов внимательно оглядел Соколова. — Да и растрепанным впервые вас вижу.
Соколов пригладил кудри, застегнул пуговки на рубашке.
— Сам не понимаю… Состояние такое… Как тогда, в Ленинграде, когда деньги тестя проиграл… О Тоне тоскую… Думаю, изменяет она мне. — Соколов опять потянулся к бутылке коньяка, но махнул рукой и отвернулся к окну.
Доменов продолжал следить за Соколовым:
— А я думал, вы — железный. И ничто не сможет вас выбить из седла!