— Безобразие!
— Понимаю. Но Свердловск-Сортировочный в этом не виноват.
— И то — слава богу!..
6
Магистраль работала с предельным напряжением. Но Федор видел, как изменились люди. Измученные работой, не уходившие со смен, ослабленные постоянным недоеданием, людские лица расцветали улыбками, опять слышались смех и шутки, о которых, казалось, уже забыли: под Москвой начали громить немцев. Первая по-настоящему крупная победа неузнаваемо бодрила людей: ведь в тылу-то, если не считать подростков, на производство пришли старые мастера, которых мирное довоенное время отпустило, было, на отдых. Теперь и они помолодели.
Федор Григорьев с товарищами по оперативному пункту уже прочно втянулись в военный распорядок жизни. Работа шла без особых происшествий. Федор научился использовать любую возможность для того, чтобы бывать в рабочих коллективах, он должен был знать настроения людей. К тому же, Иван Алексеевич да и Славин при случае не забывали напомнить, что успех обеспечения порядка на дороге зависит прежде всего от бдительности простых рабочих и служащих, насколько активно они будут способствовать этому.
Чаще других Федор заходил в вагонное депо. Его родной цех трудно было узнать. Большинство тех, с кем он работал, были давно в армии, у станков стояли женщины да мальчишки. Появилось много незнакомых стариков. Остался на месте и начальник вагонного депо, который направлял в свое время Федора в распоряжение политотдела дороги. Остановились как-то.
— Как управляетесь? — спросил Федор, — Замечаю, прежних-то ребят совсем мало осталось.
— Так нынче молодые-то мужики почти все при своем месте — на фронте. Худо, что некоторые уже не вернутся. — Начальник вздохнул. Кивнул на подростка, стоявшего у станка на подставке, сделанной из ящика. — Вишь, какие обучились работать, стараются. А как подставку под ногами перерастут, считай, что тоже поспеют для войны, коли затянется… Сейчас хоть надежда высветлела: добро погнали немцы. Так и гнать-то далеко, тоже время требуется.
— Погоним, лиха беда начало! — повеселее сказал Федор.
— Ты-то как? Освоился на новой работе? Забот-то много?
— Да, говорят, гожусь. А вот на фронт пока не отпускают.
— Начальству виднее: значит, здесь нужен, если тебя, кадрового, тут держат. — И, увидев подходящего к ним пожилого мужчину, окликнул: — Василий Михайлович, подойди на минутку. Когда мужчина приблизился, начальник депо представил его Федору:
— Вот и Василий Михайлович, наш кадровый, в строй вернулся. Перед войной года за три на внучат переквалифицировался, а в первую неделю войны явился обратно. Теперь председателем месткома у нас. Вам знакомыми надо быть.
Василий Михайлович Киреев относился к той породе людей, которых называют рабочими интеллигентами. Удивительно скромный, одаренный отеческим вниманием к людям, особенно молодым, он был приятным собеседником, хотя и любил больше слушать, чем говорить. Можно с уверенностью сказать, что это шло от его многоопытности: он отменно знал свое дело и был по-стариковски мудрым, хорошо разбирающимся в людях человеком, неторопливым в суждениях. Но коли высказывал свое мнение — оно всегда было продумано, проверено его умом и душой.
Познакомившись с ним, Федор, заходя в депо и встречая Василия Михайловича, всегда находил время остановиться, переброситься хотя бы несколькими словами.
Однажды, встретив его в цехе, Федор заметил, что тот не то чтобы взволнован, а почти зол, что на него было вовсе не похоже. Василий Михайлович что-то сердито выговаривал молодой женщине, стоявшей перед ним растерянной, виновато потупившей глаза.
Федор остановился возле них.
— Не узнаю Василия Михайловича, — нарочито удивленно сказал Федор, протягивая ему руку. — Уж больно грозен. Здравствуйте. Что стряслось?
— Да вот… карточки за декаду потеряла: свои и на дочку маленькую. — Сразу охлынув от собственного раздражения, вздохнул Василий Михайлович. — Работница-то золотая, а растеря последняя. Беда с ней! Ведь, как назло, ни одна напасть ее не минует: прошлый месяц в трамвае получку из кармана вытащили.
— Дело серьезное, конечно, — согласился Федор. Ему было жаль женщину, и он заступился за нее: — Вы бы не ругали ее сильно-то, а лучше пообещали помочь.
— Придется, — сказал Василий Михайлович и отпустил женщину: — Иди, работай…
Он проводил ее теплым взглядом, потом повернулся к Федору, и взгляд его стал строже.
— Время тяжелое, конечно, — заговорил снова. — Вот эта, — он еще раз обернулся в сторону отошедшей к станку женщины, — работает не хуже любого мужика, безотказная, коли дело требует. От мужа с фронта уже два месяца никаких известий, знаю. А свою беду при себе держит… И пожалуйста! Завелся тут один фронтовик у нас, приходить повадился в последнее время… Сегодня выгнал его из цеха.
— Что за фронтовик?
— Барахло, — произнес презрительно Василий Михайлович. — Знал я его еще до войны. Пришел к нам в тридцать восьмом после ФЗУ, да сразу и сел в тюрьму на полгода за хулиганку. Говорят, как отсидел, сразу в армию забрали. Вот теперь пришел раненый: левую кисть оторвало на фронте, в плену побывал.
— За что выгнали из цеха-то?
— Кое-кто его тут еще помнит. Вот он и приходит сюда, треплется…
— Вы успокойтесь, Василий Михайлович, — попросил его Федор. — Давайте-ка посидим где-нибудь в сторонке да поговорим.
— Да я и сам хотел поговорить с вами, — сказал серьезно Василий Михайлович. — Мне что, я старик, мозги у меня окрепшие, да и коммунист больше пятнадцати годов. А ведь кругом молодежь да женщины со своими заботами. Вот и возмущают меня вредные разговоры.
Из рассказа Василия Михайловича Федор узнал, что с месяц назад в вагонном депо объявился Мишка Постоев. Первый раз пришел, чтобы увидеть своих прежних знакомых по тому времени, когда сам работал здесь. Оказалось, что большинство его сверстников воюют. Но, видно, у Мишки нашлись все-таки какие-то приятели, так как в депо он стал появляться довольно часто.
Василий Михайлович помнил его тоже, хотя признался, что с уважением к этому парню никогда не относился.
Мишка Постоев с самого прихода в депо показал себя не с лучшей стороны. Не особенно усердный в работе, он грубил мастерам, не отличался хорошим товариществом, потому что любил верховодить. Месяца через три, выпив с компанией в день получки, устроил драку в общежитии из-за девчонки, всячески оскорбил женщину — коменданта общежития, и, оставив после себя выбитые окна, пошел веселиться на танцплощадку, откуда его и забрала милиция. Вскоре суд приговорил его к шести месяцам тюрьмы.
Отбыв срок наказания, Мишка вернулся домой, на работу устраиваться не спешил, а тут подошел призывной срок и его забрали в армию.
С тех пор его никто не видел. И вот сейчас, объявившись дома инвалидом войны, он стал появляться в вагонном депо.
— Знаю, что, пользуясь инвалидским положением, он пока нигде не работает, — говорил Василий Михайлович. — Хотя бы и мог: не такое уж у него тяжелое ранение. А главное: по характеру-то Мишка остался таким же, как и был: бахвалиться любит, себя выставить героем, да еще в сейчасное время, когда почти все люди в нужде перебиваются, частенько с поллитрой в кармане похаживает. А разговоры и вовсе никуда негодные: и в плен-то он попал из-за командиров-дураков, и что воевать-то ему вроде нечем было, как и всей нашей армии. А немцы, его послушать, так те и вылечили его, как родного, и кормили, как своего, и силища у них, с которой лучше не тягаться… И все это, понимаешь, с этакими козырями, что сам видел, сам испытал! Одергивать таких надо, — закончил Василий Михайлович.
— А что у вас произошло сегодня? — спросил Федор. — Вы сказали мне, что выгнали Мишку из депо.
— Опять выступал. Сейчас ведь, знаете, как перекур или какая другая минута свободная, все разговоры про войну. Тем более, такое наступление началось! Народ радуется, а этот все с подковыром. Вот, к примеру, люди в газетах читают, что наши солдаты вперед идут и что ни день — новый город освобождают. А Мишка в ответ со смехом: значит, накормили единожды без нормы. Вот посадят, дескать, на голодную пайку, шибко не понаступают. Вы что, говорит, по себе не видите, как вас здорово кормят? А что немцы отступают, так то зима их гонит. Москву-то как бомбили? А почему? Потому, говорит, что у них бомбовозы из брони, а наши самолеты деревянные. Пойди, останови… Конечно, больше над ним посмеиваются, а кто и слушает, да еще вздыхает. Вот я и не утерпел, говорю: ты, Миша, не шпион ли?! При всех его так и спросил. А он мне опять со смехом: нас, дядя Вася, таких, как я, кто фронта нанюхался и правду знает, сейчас сколь хошь! Ах, ты, говорю, страмота, еще про какую-то свою правду толкуешь. И погнал его из депо…