Потом они сидели у самой воды. Река играла, она была вся в изменчивых, неуловимых бликах. Вера читала стихи о Неве, о Медном всаднике. Сергей с детской наивной улыбкой слушал ее, и ей было невыразимо приятно сидеть так на глыбе гранита у прохладной воды, читать пушкинские стихи ему одному.
Сергей даже заметил, что на ней новое платье.
— Ты как алая заря в нем. Утренняя зорька, — мягко проговорил он.
Она не ответила. Набрала в горсть гальки и стала бросать в воду. Словно капли, падали камешки в реку. От них расходились круглые мягкие волны. Кидать она, видимо, совсем не умела, потому что Сергей смеялся глазами. Потом схватил плоский обломок кирпича и так пустил, что тот, взбороздив воду, прошлепал по ее поверхности чуть ли не до середины реки. Он так и должен был кидать, сильно, красиво.
Когда прощались, Сергей сказал виноватым голосом:
— Ты понимаешь, на завтра надо полдюжины красных платков. Я хотел попросить сестру, но она уехала. Я сейчас только вспомнил об этом...
— Я достану, Сережа, — сказала Вера. — Такой праздник!
«Нет, он хороший. Я зря сердилась, — думала она. — Зря!» Вдруг ее обожгла мысль: «Платки! Полдюжины красных платков! Где же я их возьму? Лавки закрыты...»
Придя домой, Вера выложила на стол красную косынку, скатерть. Косынка была мала, скатерть оказалась грубой. Какие из них платки! Стала вспоминать, что же красное есть у нее.
Платье! То самое платье, в котором она была «алой утренней зорькой!» Сегодня первый раз Вера надела его...
Вера снова перерыла всю свою одежду, но не нашла ничего и рассердилась на себя. «Я тут нюни распускаю, а платки нужны к утру. Нужны — и все. Никаких колебаний!»
Стараясь быть спокойной, взяла ножницы. Они хищно щелкнули. Зажмурила глаза, и ножницы врезались в алый шелк.
Ночью на столе лежала дюжина прекрасных тонких платков, и только жалкая кучка пуговиц да строченый воротник напоминали о платье, в котором она понравилась Сергею.
Было веселое солнечное утро, такое, каким желала его увидеть Вера. Спрятав платки, она быстро спустилась на улицу. Первым встречным оказался рыжий полицейский со здоровенной шеей. Он соскабливал шашкой с забора прокламацию.
Это было приметой праздника. «Кто-то из наших наклеил ночью», — радостно подумала она.
Взвился заливистый свист. На другой стороне улицы стоял мастеровой в кубовой рубахе. На плечи накинут пиджак.
— Что, фараон, сгодился косарь, а?
Полицейский, щелкнув эфесом, бросил шашку в ножны и, свирепо сопя, воловьей поступью двинулся на рабочего. Тот подождал, поправил на плечах пиджак и с места перемахнул через чугунную решетку бульвара. Там приподнял над головой картуз и скрылся в яркой воскресной толпе.
Было смешно, было весело смотреть, как разозленный полицейский неуклюже топчется у решетки. Вере казалось, что сегодня должно случиться что-то необыкновенное, светлое. Так же было в детстве перед праздниками, когда она ждала от сказочного волшебника исполнения всех желаний.
И сказочный дух прошептал ей на ухо голосом Сергея:
— С праздником, Верочка, с Первым мая!
Бородин был в новой тужурке, в белой рубашке. Какой-то торжественный и, как всегда, радостный.
— Вот, — сказала она, передавая платки. Сергей благодарно сжал ей локоть.
В Нейшлотском переулке, около сверкающей мишурой карусели, гудела толпа. Веселые крики, переборы хромки сливались в праздничный гомон. Сергей провел Веру через толпу к черным дуплистым липам. В тени их, надвинув на глаза фуражку, стоял Николай Толмачев. Он схватил Веру за руку. Улыбнулся.
— С праздником вас, Верочка.
— Вас тоже! — откликнулась она. — С Первым мая!
Бледное, истаявшее от бессонных ночей лицо Толмачева светилось радостью.
— Весна, Верочка, хорошее время года. А скоро будет настоящая весна, красная... У меня на это нюх тонкий...
— Я жду ее, очень жду, — улыбнулась она.
После встречи с Толмачевым Вера всегда испытывала прилив бодрости. У него оптимизма хватило бы на троих. Сергей кивнул Николаю:
— Пора!
Тот натянул еще глубже фуражку и двинулся следом за Сергеем к карусели. Вера пошла за ними. Сергей сказал, чтобы она ждала его у тех же самых лип.
Так же шумела толпа, так же заливалась хромка. Лузгали семечки девушки, смеялись солдаты. Вдруг она увидела вспорхнувший над головами людей легкий, чуткий к ветру кусочек алого шелка, потом другой, третий. Потом еще, еще... «Мои, — с гордостью и волнением подумала она, — мои майские флажки!» Ей хотелось увидеть, кто их держит.
Карусель вдруг замерла, оборвала свой напев гармонь. В наступившей тишине Вера услышала звенящий голос Николая. Тонкий, с развевающимися на ветру волосами, Толмачев стоял на помосте карусели, держась за стойку и взмахивая фуражкой.