С руками, стиснутыми в замок за спиной, сутуло просеменил Алеев, за ним показался Калашников. Он кинул на Веру злой бирючий взгляд из-под мрачных бровей.
— Ого, меньшевички бросили сюда весь цвет, — выскочив прямо на Виктора и Веру из аллеи, крикнул Кучкин.
Виктор поправил на плечах тужурку.
— Тяжело тебе придется.
Кучкин весело подмигнул.
— Ничего, солдаты — свой народ. Как в мастерских дела, Вера Васильевна?
— Организуем ячейку. Люди чудесные. Особенно Лалетин.
— Хорошо! — похвалил Андрей.
На балконе ресторана уже металась плоская длинноволосая фигура Алеева. Он бросал в зеленую толпу солдат обрызганные желчью слова о том, что «большевики получили за границей деньги на пропаганду в России пораженческих идей».
Вера морщилась. Было все то же самое...
Оглушив ее, рядом рявкнул грудастый поручик:
— Бить их н-надо!
Она приложила ладони к ушам. Спросила насмешливо поручика:
— Что с вами?
Тот тряхнул гривастой головой:
— Большевиков шугаем, барышня!
Вера усмехнулась.
— Нам же говорят, что нас пугают, — сказала Кучкину.
Андрей свел к переносице разлетистые брови.
— Одни офицеры стараются.
Грудастый поручик недоуменно покосился на Веру: неужели большевичка?
Протолкался Степан Барышников в сдвинутой на затылок фуражке. В горячих глазах — нетерпение.
— Ну как, будешь выступать?
Кучкин, оправив гимнастерку, кивнул утвердительно.
— Помогайте! — и, двигая плечами, начал ловко пробиваться к дверям на балкон. Степан, поддерживая саблю, — за ним.
Когда горбоносый штабс-капитан, председательствовавший на митинге, объявил, пряча в монгольских усах ухмылку, что будет выступать большевик Кучкин, на выбитую сотнями тяжелых каблуков площадку опустилась тишина. Что она сулила?..
Вера схватилась за кривой ствол прижавшегося к стене живучего куста сирени, волнуясь за Андрея. У Виктора глаза смотрели настороженно.
Кучкин пригладил волосы, крутнул рукой, как бы завинчивая невидимую гайку, и, рванувшись вперед, горячо крикнул:
— Товарищи! Вы слышали здесь офицеров, которые признавались в своих чувствах к вам. Они уверяли, что борются за ваши интересы, заботятся о вашем благе. Но так ли это? Не расходятся ли их слова с делом? Давайте подумаем!.. Чем вас, товарищи солдаты, кормят? Свежим мясом или тухлой рыбой?
— Селединой тухлой, — крикнул стоявший впереди Веры круглобородый солдат с детскими голубыми глазами.
— Молодец, правильно начал, — одобрила Вера.
Виктор кивнул головой.
Голос Андрея, сначала с сипотцой, словно простуженный, вдруг взвился:
— А спросите офицеров, что они едят в своей столовой? У них всегда масло, сыр. Разве это равенство?
— Какое! Гусь свинье не товарищ, — раздалось снизу.
Штабс-капитан, топорща монгольские усы, крикнул:
— Ближе к делу!
Снизу многоголосо рявкнули солдаты:
— Пр-равильно, Кучкин!
Грудастый поручик, косясь на Веру, трубно выкрикнул:
— Демагогия! Лишить слова!
Но в толпе вспыхнул интерес к словам напористого солдата. «Свой говорит!»
— Вы слышали, — продолжал он, — как тут некоторые ругали большевиков. За что они нас ненавидят? За то, что мы, товарищи солдаты, за немедленный мир, за то, что мы за немедленную конфискацию всех помещичьих земель, за то, что мы хотим передать в руки народа фабрики и заводы. Война разорила крестьян. В деревне наши отцы, матери, жены и дети льют слезы, а на них наживаются купцы и заводчики...
— Крой, язви в самую печень! — гаркнул сосед Веры.
Она приблизилась к нему.
— Очень правильно этот товарищ говорит.
Солдат хитровато ухмыльнулся:
— А то как же? Очень даже верно.
— Значит, нравится вам большевистская линия?
Солдат потеребил круглую бороду, приметливо посмотрел на Веру.
— Мужицкая это линия.
«Себе на уме солдат, но будет нашим, — подумала о нем Вера. — Надо с ним познакомиться».
— Вам вбивали здесь в мозги, — все напористее говорил Кучкин, — что войну надо вести до победного конца. Не нужна она нам с вами! Мир нужен нам. Долой войну!
Последние слова толпа повторила гудящим эхом, сыпнули ливнем аплодисменты.