Присев на корточки, слушает сидящего прямо на полу крестьянина улыбчивый матрос с рассеченной белым шрамом бровью. Путаются слова мужика в запущенной бороде. Лицо у него расстроенное, измученное.
— У них одеколоны, барыни толстые на антомобилях ездиют, а у нас каросину — нету, соли — нету, гвоздей — нету, ничего нету, и мужиков не отпущают, и землю не отдают, — бубнит он.
Матрос тянется к мужицкому кисету, крутит цигарку в палец толщиной.
— Ничего, земляк. Недолго осталось.
Из кармана матросского бушлата скалится обойма. «Знает матрос. Готов!» — думает Вера, и кажется он ей знакомым, близким, хотя впервые в жизни видит его.
Город потерял беззаботный вид. На углу Веру остановили два милиционера на раскормленных короткохвостых лошадях. Шлепнув рукой по новенькой желтой кобуре, один — бровастый, с хищным лицом печенега — предупредил:
— Быстро переходите. Стреляют.
«Сегодня, сегодня!» — выговаривали каблуки.
Председатель райкома, особенно тщательно выбритый, встретил праздничной улыбкой. Подглазницы подернуло синевой, во взгляде таилось утомление.
— Ждите с отрядом. Когда будете нужны, пришлем за вами.
Она выбежала на улицу, торопясь к своим ученицам. Но в домике на Выборгской время утратило свою стремительность. Оно замерло, застыло.
Где-то за домами блуждало эхо выстрелов. Они рождали неясную тревогу. Как там? Началось ли? Тревога росла, потому что дока ничего не было ясно.
Они сидели целый день на месте. С завистью глядели, как по мокрой мостовой тяжело пробухал сапогами отряд красногвардейцев. Аксенов, хмуря брови, протащил по булыгам трясущийся толстоносый «максим».
— Мой-то даже не посмотрел, — с обидой сказала Фея.
Вера ходила по стершимся ступеням, считая шаги и волнуясь. «Наверное, у Зимнего, на Невском уже идут бои, а мы сидим и ждем. Сидим и ждем... Как долго тянется время. Как долго!» Резко остановилась.
— Все налили воду во фляжки?
— Все.
— Скоро ли?
— Когда надо будет, нам скажут, — сдержанно ответила она.
Медленно, тихо растаял день.
Вера вышла на улицу. В кромешной тьме чавкала взасос прилипшая к сапогам грязь, лязгали затворы, блуждали красные точки цигарок. Слышался сдержанный говор:
— Телеграф взяли. Вокзал — тоже...
Свернувшись на скамейках, прикорнув на полу, заночевали сестры милосердия в необжитой комнатенке.
— Когда же? — приблизив к Вере встревоженное лицо, спросила Фея. В глазах — ожидание.
— Надо ждать, — пряча тревогу, ответила Вера. — Отдыхай пока, Фея.
А сама чутко вслушивалась в гулкие уличные звуки. Сон не шел. Да и разве можно было спать, если началось восстание? Она снова вышла на улицу слушать далекие выстрелы, непонятные, неизвестно чьи.
На другой вечер тяжко простонали половицы, бухнула дверь. На пороге встал матрос в измятой бескозырке, с пулеметной лентой через плечо. Качнулся, громадный, мокрый от дождя к Вере. Хрипло прокричал:
— Айда, красавицы, живо!
Скатились с лестницы, не касаясь ступеней. Вера влюбленно смотрела на матроса, еле поспевая за его шагом. Она готова была расцеловать его в колючую, как жниво, щеку. Ведь кончилось ожидание! Они шли на бой!
— Куда мы?
— К Зимнему! Сейчас брать будем, — бросил деловито матрос. — Закурить у вас, конечно, нету?
Фея дала ему щепотку табаку, сбереженного для Аксенова.
Сладко затянувшись, матрос крикнул:
— Ленин в Смольном! Слышали?
Нет, об этом они не знали. Вера почувствовала горячий прилив радости. «Как это хорошо! Ленин в Смольном! Значит, все в порядке!»
Они шли по разбитой мостовой вдоль мерцающей холодным водяным блеском трамвайной линии. Шли пятнадцать сестер милосердия и один матрос. Шли навстречу выстрелам.
Сзади брякнул трамвайный звонок. Матрос прыгнул на площадку, гаркнул тихим пассажирам:
— Освободите, граждане! Именем революции...
Люди безропотно вышли в темноту. Матрос взмахнул тускло блеснувшим револьвером.
— А ну, красавицы, садись! — и, положив уверенную руку на плечо водителя, приказал: — Жми к Петропавловской.
Гремел и трещал трамвай, гремело в ушах радостное: «Началось! Началось!»
Ехали в темном трамвае; бежали, спотыкаясь, куда-то вперед по темным незнакомым улицам. И вдруг остановились, уперлись в вооруженную толпу красногвардейцев. Здесь была значительная, ждущая тишина. Нет, это так показалось ей: впереди стоял винтовочный грохот, рвали ночь на куски сполохи выстрелов.
Люди молчали, стиснув в занемевших пальцах винтовки. Рядом с Верой жадно курил рабочий с изрытым оспой лицом. Остаток цигарки сунул остроносому парню в надвинутом на самые глаза картузе.