Мимо Веры, покачиваясь на сутулых шахтерских плечах, под похоронный марш медленно проплыли по улице пять красных гробов. За два дня до прибытия отряда расправились с бахмутскими большевиками бандиты из окрестных кулацких хуторов. Рабочие хмурили припорошенные угольной пылью лица, женщины шли, спотыкаясь, не видя от слез дорогу. Все они уже встречались с врагом. Теперь предстояло ей, Вере, встретиться здесь с ним. Но она никак не думала, что произойдет это на другой же день.
По заданию комиссара отряда она отправилась с группой красногвардейцев на соседний рудник.
Хрустели под ногами матовые ледяные пленки, намерзшие в лужах и лошадиных следах. Вера любила такие до звона откованные морозом утра. В них было столько бодрости, чистоты.
В детстве она верила в счастливые неожиданности. И вот теперь ей хотелось, чтобы рядом с ней в это розовое утро появился Сергей, так же внезапно, как тогда, в райкоме. В груди стало тесно. Она даже оглянулась, нет ли его. Но безлюдна была рыжая, колосисто шуршавшая степь. Он, высокий человек с решительным лицом, думал о ней где-то в Петрограде или на Урале. Рядом с ней, глухо стуча сапогами по замерзшей степи, шли товарищи. Широко шагал Басалаев, щуря зеленоватые глаза, изводя насмешками шестнадцатилетнего пулеметчика Андрюшу Санюка, который был у него вторым номером.
— Боюсь я, придавит тебя щитом или стволом.
Андрюша, не по возрасту длинный, рукастый подросток с крапленным веснушками лицом, сердито молчал, спотыкаясь курносыми носками побелевших сапог. Весь он был какой-то несуразный, Папаха надвинулась на легкие тонкие брови, шинель стояла коробом.
Вере стало жаль его.
— Ты не слушай Басалаева, Андрюша. Он это так, — утешала она.
— Д-да я, если надо, весь пулемет на себе уволоку, — пылко крикнул Санюк.
— Эх, Андрюша, Андрюша, а кто лечить тебя после этого будет? — с ехидным участием спросил Дмитрий.
Он был неумолим, этот Басалаев.
В продутом ветрами шахтерском поселке их ждали. Веру слушали, жадно ловя каждое слово.
После выступлений шахтеров на хрусткую кучу породы рывком вскочил Санюк. Глаза его сияли. Лицо горело ярким румянцем.
— Товарищи! Я хочу вас, — взвился его звонкий голос. — Я хочу вас...
Но больше сказать ничего не мог. Жестоко теребил папаху, облизывал языком пересохшие губы. В глазах стояли злые слезы, а проклятые непокорные слова, застрявшие где-то в сердце, не шли на язык. Шахтеры сочувственно, терпеливо ждали. Вера подалась вперед. Как бы она хотела помочь ему, подсказать. Но Санюк силился произнести что-то свое и не мог.
Наконец он ударил папахой о породу и дрожащим голосом запел «Интернационал». Вера обрадованно, облегченно подхватила этот запев. Рванул мехи голосистой ливенки молодой коновод.
Из поселка решили втроем отправиться в соседнее село, версты за две от шахт.
Дмитрий по дороге сплюнул.
— Не можешь — не вылезай. Эх ты, Санюк!
— Что вы, Дмитрий, нельзя же так. Не надо. Вы ведь не такой колючий, каким хотите казаться, — сказала Вера.
Басалаев долго молчал, бодливо нагнув голову. Потом, подняв воротник шинели, придушенно выдавил из себя корявые слова:
— Меня за всю жизнь, коли хочете знать, и так и далее, никто не жалел. В приюте рос, отца и матери не помню. Тыкал кулаком в нос всяк, кто хотел да и не хотел. Откудова мне добрым быть? Вот я и злой.
— И все-таки вы не такой и не должны быть таким. Ведь Андрей — ваш товарищ.
Вера ждала, что ответит он, но Дмитрий так ничего и не сказал.
На околице села их встретил согнутый старик в рыжем зипуне. Расчесывая скрюченной пятерней желтую древнюю бороду, остро посмотрел на них.
— Чьей короны будете?
— Были, дед, Николкиной, а теперь живем под советским флагом, — откликнулся Дмитрий.
Дед, не расслышав, перекрестил их.
Встретили настороженно. Лукавый, с широкими, как усы, бровями учитель, собиравший митинг, обратился к толпе крестьян:
— Цэ нэ сэляны, нэ вкрайинци — цэ москали, що дамо слово бильшовикам?
Закряхтел под тяжестью парней плетень. Один из них, в красной свитке, топорща снегириную грудь, гаркнул:
— Геть видциля! Геть бильшовикив!
Стоявшие впереди крестьяне неодобрительно загудели.
— Нэхай! Дамо слово! — крикнул богатырь в накинутой на плечи солдатской шинели.
«Вот такие же, наверное, что на плетне, убили бахмутских большевиков», — пронеслось в голове Веры, когда она поднималась на вмерзшую в землю колесами бричку.
Говорить было тяжело. От плетня взвился заливистый свист, Дмитрий держал кремневую ладонь на кобуре маузера. Санюк обеими руками сжал винтовку.