Петр залился смехом.
— Не ты ли ахинею такую читаешь?
— Ну уж ахинею.
— Конечно, ахинею. Выдумки это все, для цирка. Читай хорошие книги.
— «Капитал», что ли?
— Да, «Капитал». Тогда поймешь что к чему. Сначала надо революционному взгляду научиться, тогда и магнетический не понадобится.
Филиппу стало не по себе: он так верил в эту книжку, а тут оказалось все враки.
Капустин, видимо, понял, что Филипп из-за этого огорчился, начал рассказывать, что есть такой гипноз. Вот тут можно что-то внушить, приказать, но не у каждого это получается. Он пробовал в реальном училище — не вышло. А научиться, конечно бы, неплохо было. Филипп схватился за это.
— Вот бы взять да и внушить всем кулакам, которые хлеб держат: должны вывезти. Дело ходко бы пошло.
— Да, — согласился Петр. — Давай повнушаем.
Филипп уловил шутку и сам захохотал.
Чтобы разогреть затекшие ноги, они, разговаривая на ходу, по очереди бежали за санками. Потом опять ехали. И что-то им показалось, ехали долго. Дорога вдруг испортилась. Быстрая сытая лошадь пристала и пошла шагом. Теперь они ехали по лесу и никак не могли узнать, где едут. По обе стороны стояли бородатые старые ели, голостволые сосны. Вдруг езженая дорога оборвалась. Лошадь озадаченно стала. Впереди была берложная непролазь, костром наваленные деревья.
— Ты что это? — вспылил Капустин. — Куда ты, Филипп, привез?
— А откуда я знаю?
Стали разбираться. Оказывается, была развилка, а они не заметили. Пришлось поворачивать обратно. Лошадь устала, и они устали, сидели молча. Сколько крюку дали?!
— Эх ты, магнетизм, — вдруг поддразнил Филиппа Капустин. — Сходи-ка, узнай у лошади, чего она думает?
Филипп снова засмеялся. Это бы интересно узнать...
— Эй, Солодон, куда ты нас завез?
Приехали к развилке. Ни Филипп, ни Капустин не знали, куда поворачивать. Выбравшись из саней, судачили, когда все-таки они свернули с большака. Здесь везде снег линован полозьями.
Вдруг показались дровни. Ехал в них мужик в красной опойковой шапке.
— Эй, где тут в Тепляху дорога? — крикнул Филипп. Мужик испуганно оглянулся и, не отвечая, стал настегивать лошадь. Та ударила вскачь.
— Чего он? — обернулся недоуменно Филипп. Капустин пожал плечами.
— Стой, стой! Эй, стой в христа-бога! — заорал Филипп и, кинувшись в санки, погнал жеребца следом. Мужик уже стоял в дровнях во весь рост и, с ужасом оглядываясь, нахлестывал лошадь. Филипп с азартом погнал следом. Выбежав из леса, дорога выгнулась петлей. По ней и мчался теперь мужик. Филипп завалил сани на один полоз и, чуть не выпав, направил лошадь напрямик по сумету. Взрывая снег, жеребец рванул и весь дымящийся выскочил на езженое место, стал поперек дороги за сажень от мужицкой подводы.
— Тпру, тпру, — натянул вожжи мужик, сбросил рукавицы и зло, обиженно высморкался.
— Дура! — в запале обругал его Филипп. — Чего мчишь? Съедим, что ль? Надо волосы дыбом иметь, чтобы так-то.
Мужик обреченно махнул рукой.
— Ии-эх, пропадай все. Нету ничего у меня. Вот тулуп берите... Вот хлеба ярушник. Сала вот кус.
— Не борони ерунду. Мы что бандиты? — прикрикнул Филипп.
Подбежал запыхавшийся Капустин.
— Что это ты, милый?
— Что, что, а не что, коли заритесь, берите, — по-прежнему обижался мужик. Давно небритое лицо было худое, замученное, обожженное морозом и ветром.
— Это за кого ты нас принимаешь? — строго спросил Капустин.
— За кого, за кого, — огрызнулся мужик. — Гли, по деревням у нас перо летит. Выпускаете из перин и из подушек. Сырым, вареным берете. Со своим Куриловым куры курите.
— Где у вас? — так же сердито спросил Капустин.
— Да в нашей же Тепляхе. Нарочно вот с извозной еду домой. Говорят, скоро и до моей избы доберетесь.
— Едем! Как раз в Тепляху и надо, — зло приказал Капустин. — Пропусти его вперед, Филипп.
Мужик, видимо, что-то понял. Лицо его стало добрее и от этого моложе. Объезжая по целику, он озадаченно бормотал:
— А я уж думал и вы... Вот оказия какая приключилась.
Потом вернулся от своих дровней, словоохотливо спросил:
— Отколь вы тогда ехали-то?
— Из Вятки.
— Так верст пять окружину дали. А я думал, Курилов. Извиняюсь тогда, коли не так. Поди, студено было? Мороз ныне лют. Март хвастался, быть бы по середке зимы, так быку рога обломал.
— Едем, — нетерпеливо сказал Капустин. Теперь он был не словоохотлив. Глаза его сузились, кожа обтянула острые скулы. Наверное, клял про себя Курилова. «Да, накузьмил там, видать, Кузьма, лихой балтиец».