Глава 6
Обычно спасительная и умиротворяющая тишина квартиры Максима этой ночью казалась особенно гулкой, гнетущей. Каждый скрип паркета, каждый вздох кондиционера в пустых комнатах отдавался эхом в его голове, многократно усиливая рой неунимающихся мыслей. После вчерашней встречи на перекрёстке, где, казалось, он оставил часть себя, привычный внутренний покой был нарушен. Он ходил из комнаты в комнату, не находя себе места; его мозг, привыкший к чёткой логике операционной, беспомощно кружил вокруг одного и того же вопроса: идти ли на этот проклятый Предстарт?
Приглашение Алисы – или, вернее, её спокойное упоминание о дочери и её соревнованиях – зудело в его сознании, словно незажившая рана. Он пытался рационализировать: что такого? Обычное любопытство к жизни человека, бывшего частью его давно запечатанного прошлого, к её успеху. Но слова «у неё дочка, она серьёзно занимается фигурным катанием» звучали в его ушах особенно настойчиво, вызывая странное, необъяснимое беспокойство. Что-то в них кололо, нарушая его тщательно выстроенный мир.
Он подошёл к панорамному окну, глядя на мерцающие огни Москвы. Город жил своей жизнью, равнодушный к его внутренним метаниям. Он был успешным хирургом, одним из лучших в стране. Его жизнь находилась под полным контролем, и он был уверен, что ничто не сможет поколебать его равновесие. Но это приглашение, брошенное с такой будничной небрежностью, вдруг обернулось личным вызовом.
"Почему она это сделала?" – думал Максим, проводя рукой по волосам. – "Она хочет показать, что успешна? Что у неё есть то, чего нет у меня? Что она справилась без меня? Или… она хочет, чтобы я увидел её дочь? Зачем?"
Последний вопрос особенно резанул по живому. Дочь. Увидеть её дочь. У Алисы есть дочь. Это осознание вновь вызвало тот же неприятный толчок в груди, что и на перекрёстке. Нет, это просто любопытство, убеждал он себя. Чисто профессиональное. Он ведь тоже врач, понимает, что такое спорт высоких достижений. Просто оценит. Просто посмотрит. Ничего личного.
Он пытался убедить себя в этом, но где-то глубоко внутри, под слоями льда и стали, которые он так усердно наращивал годами, просыпалось нечто иное. Тоска? Неосознанное, едва уловимое желание узнать, что же произошло с Алисой после той ночи, которая была для него не более чем пьяным забвением, а для неё, возможно, стала поворотным моментом. Он ощущал вину – глубокую, запрятанную, которую так успешно отрицал. Но сейчас она выходила на поверхность, требуя внимания, требуя искупления.
Его мобильный телефон лежал на столе. Он взял его в руки. В голове пронеслись образы из прошлого: его собственное студенчество, первые шаги в медицине, амбиции, которые тогда казались безграничными. И та ночь, которая сломала его, сделала его таким. Он вспоминал слова Алисы, сказанные тогда утром: что-то о том, что "всё хорошо", что "не нужно беспокоиться". Он не дал ей договорить. Он просто сбежал. И сейчас он чувствовал себя пойманным в ловушку.
А что, если это была просто вежливость? Ей неловко, что она встретила его, и она просто предложила, чтобы сгладить ситуацию. Нет. Алиса не была человеком вежливых формальностей. В её глазах была сталь, в её приглашении – что-то вроде вызова, может быть, даже презрения. И это задевало его самолюбие. Хирург, который не оперирует, а сам подвергается "вскрытию" – это было неприемлемо.
Но в то же время, какой-то неведомый импульс толкал его вперёд. Что-то, что было сильнее его холодного рассудка. Возможно, это было то самое подсознательное желание узнать правду, которое он так тщательно подавлял. Или, быть может, интуитивное предчувствие, что эта встреча неслучайна, что она несёт в себе что-то гораздо большее, чем просто воспоминания.
Он набрал в поисковике "Чемпионат Москвы по фигурному катанию. Предстарт". Сайт Ледового стадиона открылся мгновенно. Расписание, информация о билетах. Он мог бы просто проигнорировать. Забыть. Продолжить жить своей стерильной, контролируемой жизнью. Но какая-то невидимая сила притягивала его.
Он вспомнил фразу, которую Алиса бросила на перекрёстке: "Дочка". В его жизни не было места детям. Он никогда не позволял себе думать об этом, слишком занятый карьерой, слишком закрытый для любых привязанностей. Но теперь это слово звучало в его голове, вызывая странное, почти щемящее чувство.