Он подошёл к барной стойке, налил себе виски, но тут же отставил стакан. Алкоголь – это слабость. Он больше не позволял себе подобных ошибок. Сосредоточенность. Контроль. Именно они помогли ему выжить.
Он вернулся к ноутбуку. Билет. Электронный. Несколько кликов. Место – на трибуне, откуда будет хорошо видно весь каток. Не слишком близко к бортикам, не слишком далеко – так, чтобы можно было наблюдать, оставаясь незамеченным. Это было его привычное положение – наблюдать со стороны, анализировать, не вмешиваясь.
Нажав кнопку "Купить", Максим почувствовал лёгкий укол в груди. Это было не просто "любопытством". Это было принятием вызова. Шагом в неизведанное. Он сам, своими руками, приоткрыл дверь в прошлое, которое так тщательно замуровывал.
В этот момент его мобильный телефон завибрировал. Это было сообщение от Кирилла, его молодого ассистента: "Максим Игоревич, завтра сложная операция в первой половине дня. Может быть, вы всё-таки сможете присутствовать?"
Максим взглянул на экран. Он мог бы сказать "да". Мог бы отменить покупку билета. Спрятаться за работой, которая всегда была его оправданием, его щитом. Но он посмотрел на подтверждение билета на своей почте. Нет. Он уже принял решение.
Он напечатал короткий ответ: "К сожалению, нет. У меня запланирован визит. Вы справитесь, Кирилл."
Он закрыл ноутбук. Всё. Пути назад не было. Завтра он пойдёт на этот Предстарт. Пойдёт, чтобы увидеть дочь Алисы, чтобы понять, что она имела в виду, когда бросила ему это приглашение. И чтобы, возможно, столкнуться с тем, от чего так долго бежал. Его внутренние метания ещё не утихли, но решение было принято. Предчувствие чего-то важного, необратимого, витало в воздухе его стерильной квартиры. Завтрашний день обещал быть не просто очередным днём. Это будет день столкновения с тенями прошлого, которые уже перестали быть просто тенями.
Московская ночь, просочившаяся сквозь панорамные окна квартиры Максима, несла с собой привычную прохладу и ощущение отстранённости. После того как он купил билет на Предстарт Лизы, в его внутреннем мире что-то сдвинулось. Небольшой, почти неощутимый толчок, который, однако, сумел пошатнуть монолит его самоконтроля. Привычная стерильная тишина теперь казалась не убежищем, а вакуумом, в котором он ощущал себя странно… одиноко.
Телефон, лежащий на идеально гладкой поверхности столика, внезапно завибрировал, нарушая этот вакуум. Входящий звонок. Номер Самары. Мать. Людмила Степановна. Он на мгновение задержал дыхание, почти инстинктивно желая проигнорировать. Эти звонки всегда были для него испытанием – напоминанием о мире, который он оставил позади, о связях, которые он предпочитал держать на расстоянии. Но что-то заставило его протянуть руку и ответить.
— Алло, – его голос был ровным, без тени эмоций.
— Максим? Сынок! Слава богу! – Голос Людмилы Степановны, пропитанный теплом и нескрываемым беспокойством, разлился по динамику, наполняя холодную квартиру. – Что же ты так долго не звонишь? Я уж волноваться начала. Как ты? Как работа? Небось, опять света белого не видишь, за операциями своими…
Её слова, привычный поток материнской заботы и мягких упрёков, нахлынули на него, словно тёплая, но навязчивая волна. Он стоял у окна, глядя на бесчисленные огни, которые, казалось, принадлежали другой жизни.
— Всё в порядке, мам, – он постарался, чтобы его голос звучал убедительно. – Завал на работе. Была сложная операция.
— Ну, конечно, – вздохнула она. – А ты же знаешь, что отец всегда говорил: «Врач должен о себе заботиться, иначе пациентам от него толку не будет». Он бы тебя поругал, Максим.
Упоминание об отце, Геннадии Ивановиче, всегда вызывало в Максиме странную смесь уважения и отчуждения. Его отец, бывший врач-терапевт, человек строгих правил и незыблемых принципов, был в Самаре, а Максим долгое время держал его на расстоянии. Он давно не навещал его, всегда оправдывая себя работой. Ему было тяжело смириться с мыслью, что этого незримого контроля, этого строгого взгляда, который всегда оценивал его, Максима, через призму собственного, безупречного кодекса, ему так не хватало. Отец никогда не одобрял его «холодность», но и не лез в душу. Он просто был. И Максим почувствовал это его отсутствие в своей жизни острее, чем когда-либо.