Она сунула руку в свою сумку, дрожащими пальцами вытащила небольшой, аккуратно запечатанный конверт. В нём лежали несколько тетрадей в мягких обложках и несколько пожелтевших снимков.
— Алиса… она хранила это. Для Лизы. На случай, если с ней что-то случится. Она всегда боялась. Боялась, что Лиза останется одна, как ты бросил её!
Катя швырнула конверт ему в грудь. Максим инстинктивно поймал его. Его руки дрожали, когда он разглядывал содержимое. Старые, потрёпанные дневники Алисы. И – что-то ещё. Тонкие, серые снимки. УЗИ.
— Читай! – голос Кати был полон отчаяния, он надрывался от боли. – Читай, ублюдок! Дневник. Даты! УЗИ-снимки! Смотри на них! 11 лет назад! Сразу после той ночи, когда ты, пьяный и ничтожный, отказался от неё! А она носила в себе твоего ребёнка! Все эти годы она одна! Одна, Максим! Без отца! Из-за твоей чёртовой трусости!
Максим раскрыл один из дневников, его пальцы не слушались. Почерк Алисы – аккуратный, но сейчас казавшийся ему чудовищно огромным и размытым. Он с трудом разбирал слова, но даты… Даты были чёткими. Они совпадали. Он видел записи о первых неделях беременности, о её страхе, о её одиночестве. О её решении сохранить ребёнка, несмотря ни на что. О её клятве дать этому ребёнку всё.
«Сегодня узнала. Я беременна. От него. От Максима. Боже, как страшно. Он сказал: «Забудь». Как я могу забыть, когда внутри меня растёт его жизнь? Я одна. Совершенно одна. Но я справлюсь. Я справлюсь ради тебя, мой маленький.»
Эти слова, написанные одиннадцать лет назад, обрушились на него, как лавина. Мир вокруг Максима поплыл. Стерильный коридор реанимации, запах медикаментов, гул аппаратов – всё исчезло, растворилось в тумане. Перед глазами стояли те самые, одиннадцать лет назад, образы: пьяный угар вечеринки, утро, его паника, его резкие, обжигающие слова. И её лицо, тогда такое спокойное, но, как он теперь понимал, скрывающее бездну отчаяния. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Тошнота подступила к горлу. Он физически ощутил головокружение, по его вискам стекали струйки холодного пота.
— Она работала, как проклятая! – Катя продолжала, её голос был полон горечи. – Она выбилась из нищеты! Одна! Чтобы обеспечить этой девочке будущее, которого ты её лишил! Каждый её шаг был ради Лизы! А ты? Ты жил своей безупречной жизнью, спасал чужие сердца, пока твоё собственное было заморожено! Ты строил свою карьеру на своём чёртовом трусливом отрицании!
Максим едва стоял на ногах. Он закрыл глаза, но это не помогло. Образ Лизы, той сияющей девочки на льду, вдруг смешался с лицом Алисы, лежащей на каталке. Его дочь. Его плоть и кровь. Ребёнок, которого он отверг, ещё не зная о его существовании. Ребёнок, который вырос без отца из-за его слабости, его страха, его позорной трусости.
Чувство вины, которое он так долго прятал, теперь вырвалось наружу, обжигая его изнутри, сжигая его дотла. Ему стало невыносимо стыдно. За себя. За свои слова. За свои действия. За всю свою жизнь, построенную на этом обмане. Он чувствовал, как его "стальная" броня трещит, рассыпается в прах, обнажая невыносимую, пульсирующую боль.
— Она… она знала? – прошептал он, его голос был едва слышен. – Всё это время она…
— Она знала! Она всё знала! – Катя схватила его за ворот халата, её глаза были полны слёз, но в них была и невыносимая сила. – И она не хотела тебя видеть! Она не хотела, чтобы ты даже дышал одним воздухом с Лизой! Но теперь… теперь всё изменилось. И тебе придётся это принять, Максим. Тебе придётся! Потому что Лиза… она осталась одна. И она твоя.
Её слова, последние в этой исповеди, были не просто обвинением. Они были приговором. Мир Максима рухнул. Тот мир, где он был непогрешимым хирургом, где его жизнь была идеально структурирована, где не было места ошибкам или неконтролируемым эмоциям. Теперь он был отцом. Отцом дочери, которую бросил, ещё не зная о ней. Отцом, который должен был принять ответственность за прошлое, за настоящее и за будущее, которое вдруг стало пугающе неясным. Он упал на стул, тяжело дыша, его голова была опущена, а в руках он крепко сжимал дневники и снимки УЗИ – неопровержимые доказательства его собственной, глубокой вины.
Больница, раннее утро после рокового звонка и исповеди Кати, казалась Максиму не местом спасения, а полем невидимой битвы. Звуки, запахи, даже сам воздух здесь, пропитанный отчаянием, давили на него. Он всё ещё сжимал в руках дневники Алисы и снимки УЗИ – неопровержимые доказательства его трусости, его бегства от ответственности. Слова Кати, отзывавшиеся эхом в голове, были приговором: «Лиза – твоя дочь!». Этот факт, обрушившийся на него так внезапно, разрушил его внутренний мир, оставив после себя лишь зияющую пустоту.