Он посмотрел на свои руки, руки хирурга, которые спасали жизни. И вдруг он понял, что сейчас перед ним – самая важная операция в его жизни. Операция по спасению не тела, а души. Души его дочери. И своей собственной.
Медленно, почти нехотя, он кивнул. Один, едва заметный кивок.
— Хорошо, – его голос был хриплым, но в нём появилась новая, непривычная твёрдость. – Я пойду. Я буду там.
Катя выдохнула, словно сбросила с плеч невидимый груз. В её глазах мелькнула благодарность, смешанная с лёгким недоверием – сможет ли он?
— Спасибо, Максим, – прошептала она. – Спасибо.
Максим отвернулся от неё, его взгляд был прикован к двери реанимации, за которой лежала Алиса. Он чувствовал, что его решение – это не просто шаг, это прыжок в бездну, рискующий разрушить всё, что он строил. Он, человек, который никогда не принимал решения, исходящие из чувства долга, а не из личного удобства или расчёта, делал это сейчас. Впервые. Ради Лизы. Ради искупления. Он не знал, что его ждёт. Но чувствовал, что с этого момента его жизнь уже никогда не будет прежней. Драма набирала обороты, и он оказался в самом её эпицентре.
Глава 8
Воздух на Центральном Ледовом стадионе был густым от напряжения и тысяч невысказанных ожиданий. Для Максима Орлова, едва добравшегося сюда после утренних событий в больнице, этот воздух казался особенно тяжёлым, обжигающим лёгкие. Его сознание всё ещё металось между стерильной чистотой операционной, где ещё несколько часов назад он спасал чужую жизнь, и гулким коридором реанимации, где Алиса боролась за свою. А поверх всего этого – слова Кати, звучащие в голове словно эхо: «Лиза – твоя дочь!»
Он сидел на трибуне, на том самом месте, где вчера наблюдал за выступлением Лизы. Но теперь всё было иначе. Тогда он был сторонним зрителем, оценивающим красоту и технику. Сейчас он был здесь, обременённый знанием, которое переворачивало его мир, и чувством вины, жгущим изнутри. Его руки, которыми он так уверенно держал скальпель, теперь сжимали подлокотники кресла, влажные от пота. Ему было не по себе, он чувствовал себя разобранным, несобранным.
Трибуны гудели, но для Максима весь этот шум слился в неразборчивый фон. Его взгляд, обычно такой цепкий и аналитический, был прикован к выходу на лёд. Его ждала Лиза. Его дочь. Это осознание, сначала вызвавшее тошноту, теперь медленно, мучительно оседало в его душе, превращаясь в нечто иное – в жгучую, острую боль и необъяснимую, пугающую нежность.
Объявили её имя.
— На лёд приглашается Лиза Вишнёва, город Москва!
Лиза выехала на лед. Тот же ярко-синий костюм, те же сверкающие кристаллы. Но что-то в ней изменилось. Её движения были менее лёгкими, чем вчера, в них не было прежней искры. Её обычно гордо поднятая головка сейчас была слегка опущена, а плечи казались тяжелее обычного. Она скользила к центру катка, и в каждом её движении читалась не свойственная ей неуверенность.
Максим впился взглядом в её лицо. Оно было бледным, глаза, обычно такие живые и полные огня, теперь казались пустыми, словно застеклёнными. В них читались боль и недоумение. Она словно потерялась в этом огромном пространстве, где вчера была такой яркой звездой. Это было не просто волнение перед стартом; это было отчаяние, которое Максим, со своей хирургической точностью, мгновенно распознал. Она была не в себе. Её маленький мир рухнул.
«Мама пропустила. Она обещала. Где она? Почему её нет?» – эти невысказанные вопросы витались вокруг Лизы, Максим их почти физически ощущал, глядя на неё.
Музыка её программы началась. Сначала она каталась механически, будто робот. Движения были правильными, но в них отсутствовала душа, тот огонь, который вчера так поразил Максима. Прыжки, вчера бывшие лёгкими и воздушными, теперь казались тяжелыми, каждое приземление – борьбой. Он видел, как она напряжена, как сдерживает слёзы, как отчаянно пытается соответствовать ожиданиям.
Максим почувствовал, как в его груди поднимается нечто новое. Это было не просто сострадание к чужой боли, не просто профессиональное желание помочь. Это было нечто глубокое, инстинктивное. Он смотрел на неё, и впервые в жизни видел в ней не просто маленькую фигуристку, не просто дочь Алисы, а свою плоть и кровь. Его собственную дочь. Ему казалось, что он видит в её движениях не только её собственное отражение, но и отражение своего характера – ту же упрямую волю, ту же сосредоточенность, то же желание довести до конца, несмотря ни на что.