Эти слова обрушились на Катю, как холодный душ. Она сжала губы, пытаясь подавить рыдания. Максим, хирург, понимал каждое слово профессора. Он знал, что значит «неясный прогноз», и что такое «длительная реабилитация» – это был приговор к жизни, но жизни, которая требовала колоссальных усилий, средств и, главное, непрерывного присутствия.
— Но… но Лиза… – голос Кати дрогнул. – Что будет с Лизой? Она не может оставаться в Москве без матери. Она не может жить в больнице! Ей нужна школа, тренировки, привычный ритм!
Профессор Дроздов тяжело вздохнул.
— Мы это понимаем, Катерина Михайловна. Больница – не место для ребёнка. Тем более в таком состоянии. Она очень взволнована.
Глаза Кати наполнились отчаянием. Она посмотрела на Максима. Её взгляд был молящим, но в то же время требовательным.
— Я не могу бросить бизнес Алисы. Это её детище. И я не могу бросить её саму. Ей нужен постоянный присмотр. Кто будет с Лизой? Кто будет её опекуном?
Максим чувствовал, как груз ответственности давит на его плечи, тяжёлый, невыносимый. Он был единственным, кто знал правду. Единственным, кто был связан с Лизой кровными узами, кроме Алисы. Он был её отцом. Этот факт, сначала вызывавший тошноту, теперь стал тяжёлым, но неоспоримым бременем. Он слышал гнев Лизы, её «Ты не отец мне!». И это только усугубляло ситуацию. Он не просто должен был взять на себя заботу о ней; он должен был убедить её.
— У неё есть бабушка и дедушка в Самаре, – сказал Максим, его голос был глухим. Он сам удивился, как легко эти слова сорвались с его губ. Мои родители, Людмила Степановна… она будет рада. И там есть хороший тренер по фигурному катанию. Михаил Аркадьевич. Легенда.
Катя подняла на него удивлённый взгляд.
— Михаил Аркадьевич? Ты уверен? Он ведь давно отошёл от дел… И Лиза… она вряд ли согласится. Она привязана к своему тренеру здесь, в Москве. И к своему катку.
— Он тренирует только самых талантливых. И он мой бывший сосед. Отец его очень уважал, – Максим чувствовал, как этот вариант, сначала кажущийся отчаянным, постепенно обретает форму. – Это единственно возможный вариант, Катя. Ты не можешь бросить Алису. Я не могу взять Лизу к себе в квартиру – я хирург, мой график непредсказуем, да и Лиза не захочет. Мои родители… они обеспеченные люди. Они смогут о ней позаботиться.
В словах Максима чувствовалось не только признание безвыходности, но и некий прорыв. Он не искал оправданий, не пытался уклониться. Он предлагал решение. Возможно, не идеальное, но единственно верное. Это было не желание, а долг. Искупление.
— А как же Лиза? – вновь спросила Катя. – Она тебя… она тебя ненавидит. Она будет сопротивляться.
Максим закрыл глаза. Он вспомнил её лицо, искажённое гневом и болью. Её слова: «Ты не отец мне!». Он знал, что это будет сложно. Мучительно сложно. Но другого пути не было.
— Я поговорю с ней. Мы пойдём вместе.
Профессор Дроздов, наблюдавший за этим диалогом, лишь кивнул. Он видел решимость в глазах Максима, решимость, которой раньше не было.
— Это может быть лучшим вариантом для девочки, Максим Игоревич. Смена обстановки, новая среда… ей нужна стабильность и любовь. И вам, возможно, тоже.
Слова профессора прозвучали почти как напутствие. Максим чувствовал, как напряжение в комнате нарастает, превращаясь в тяжёлую, давящую атмосферу. Безвыходность. Все дороги, казалось, вели в тупик, кроме одной – дороги в Самару. Это было последнее, что он ожидал от себя. Переезд. Отказ от привычного ритма. Отказ от своей карьеры на неопределённый срок.
— Я не могу бросить всё. Я не могу, – прошептал он, но это было скорее обращение к себе, чем к Кате.
Катя встала, подошла к нему.
— Ты не бросишь, Максим. Ты возьмёшь отпуск. Ты будешь рядом с ней. А мы с юристами попробуем оформить временную опеку, чтобы Лиза могла поехать с тобой. Это будет лучше для всех. Для Алисы. Для Лизы. И для тебя, возможно.
Её слова, хотя и звучали как приказ, были пропитаны глубоким пониманием. Она знала, что для Максима это означало слом всего, что он строил годами. Слом его жизни, его идентичности. Но выхода не было.