Ложь. Красивая, спасительная ложь, призванная дать ребёнку хоть какую-то надежду, хоть какую-то опору в рушащемся мире. Алиса никогда не говорила о Михаиле Аркадьевиче, кроме мимолётных упоминаний в общих разговорах. И уж точно не просила Максима ни о чём подобном. Но Лиза, в состоянии глубокого шока и отчаяния, цеплялась за любую нить.
Её взгляд вновь остановился на Максиме. В нём читалось не доверие, но и не та острая ненависть, что была раньше. Скорее, недоумение, смешанное с отчаянной надеждой. Если это воля мамы… Если это поможет ей стать лучше…
— Мама… правда хотела? – её голос был едва слышен, на грани слёз.
Катя кивнула, её глаза были полны неподдельного горя, смешанного с решимостью.
— Правда, милая. Она бы хотела, чтобы ты стала великой фигуристкой. И этот тренер – твой единственный шанс. И Максим Игоревич… он будет твоим опекуном, пока мама восстанавливается.
Максим сделал шаг вперёд, его фигура была напряженной. Он понимал, что это его последний шанс приблизиться к ней, к своей дочери. Он должен был убедить её.
— Я… я буду рядом, Лиза. Я позабочусь о тебе. Обещаю.
Его голос дрожал. Лиза смотрела на него, на его растерянное, но теперь такое искреннее лицо. Впервые она видела в нём не просто «труса», а человека, который, казалось, тоже страдал. Сомнения боролись в её душе с отчаянным желанием верить. Она хотела, чтобы мама гордилась ею. Она хотела, чтобы мама выздоровела. И если это был путь…
Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. Скрепя сердце. Скрепя своё детское сердце, которое было разбито вдребезги, она приняла решение.
— Хорошо, – прошептала она, и её голос был едва слышен. – Я поеду. Ради мамы.
Максим почувствовал, как невидимый груз, который он нёс на своих плечах, стал чуть легче. Невероятно, но она согласилась. Обман во имя спасения. Отчаяние, вынудившее её принять это. Он знал, что их путь только начинается, и что он будет немыслимо сложным. Но первый шаг был сделан. Лиза, его дочь, отправлялась с ним. В Самару. В неизвестность. И он, Максим Орлов, был теперь не просто хирургом, а отцом, несущим на себе бремя этой правды и этой лжи.
Больничный коридор, всегда холодный и отстранённый, сегодня казался особенно давящим. Максим и Лиза стояли у дверей реанимации. Лиза, в повседневной одежде, выглядела бледной и очень маленькой. Её глаза, заплаканные и опухшие, всё ещё хранили отпечаток вчерашнего шока. Максим, с трудом сохраняя внешнее спокойствие, чувствовал её дрожь, передающуюся ему даже на расстоянии. Ему было невыносимо тяжело вести её сюда, к матери, которая лежала между жизнью и смертью, и на которую Лизе нельзя было даже посмотреть сквозь стеклянную стену.
— Мама… – прошептала Лиза, её голос был хриплым. – Я хочу к ней.
Медсестра, привыкшая к таким просьбам, мягко кивнула, открывая дверь в палату, куда Лиза могла зайти, но лишь на несколько минут и без возможности прикоснуться. Алиса лежала на кровати, бледная, почти безжизненная. Множество трубок и проводов тянулись от неё к бесшумно работающим аппаратам. Её грудная клетка ритмично поднималась и опускалась под воздействием аппарата искусственного дыхания.
Лиза, поддерживаемая Катей, которая приехала проводить их, подошла к кровати. Максим остался стоять у порога, наблюдая за этой мучительной сценой. Его сердце сжималось. Он видел тело Алисы – такое хрупкое сейчас, такое беззащитное. И рядом – его дочь, которая переживала самую страшную боль в своей жизни.
Лиза медленно, дрожащими пальцами, дотронулась до холодной, прозрачной перегородки, отделявшей её от матери.
— Мамочка, – прошептала она, и слёзы вновь потекли по её щекам. – Я… я победила. Ты же видела? Я так старалась. Ради тебя.
Она прижалась лбом к стеклу, закрыв глаза, и тихо, но отчётливо заговорила, словно Алиса могла её слышать, словно каждый её шёпот проникал сквозь толщу комы.
— Я обещаю тебе, мамочка. Я буду тренироваться. Я буду слушаться Михаила Аркадьевича. Я стану самой лучшей. Самой лучшей в мире. Ты только… ты только поправляйся, пожалуйста. Возвращайся. Я очень-очень тебя люблю. Больше всего на свете.
Катя стояла рядом с Лизой, её лицо исказилось от боли. Она гладила Лизу по волосам, её собственные глаза были полны слёз. Максим смотрел на них, и в его душе поднималась волна чего-то нового, необъятного. Это была не просто любовь матери и дочери. Это была нерушимая связь, нить, которую не могло разорвать даже состояние между жизнью и смертью. И он, стоящий по ту сторону, чувствовал себя виноватым в каждой минуте их разлуки, в каждой слезинке Лизы.