Последний взгляд на свой каток. Последний взгляд на Москву. Грусть, отчаяние и чувство неизвестности накатили на неё с новой силой. Она ехала в никуда, с человеком, которого она считала виновником всех своих бед, к незнакомым людям, в незнакомый город. Всё, что она знала, всё, что любила, оставалось позади.
Максим вёл машину, его руки крепко сжимали руль. Он чувствовал напряжение Лизы, её молчание. Он видел её маленький профиль, прижатый к окну. Он понимал, что для неё это не просто поездка, а разрыв. Разрыв с матерью, с домом, с её прежней жизнью. И он, он был тем, кто увозил её.
Внутри него бушевали собственные эмоции. Вина, боль, осознание собственной низости. И странное, пугающее чувство ответственности. Он, который всегда бежал от любых привязанностей, теперь вёз свою дочь, которую только что обрёл, в совершенно новую, неизвестную жизнь. Он не знал, как он будет её воспитывать, как будет с ней разговаривать, как будет заменять ей мать. Он, который умел спасать сердца, не знал, как исцелить разбитое сердце своего ребёнка.
Атмосфера в машине была тяжёлой, наполненной невысказанными словами и предчувствием перемен. Это было не просто прощание с Москвой. Это было прощание с прежней жизнью для них обоих. С прежней Лизой, которая знала только свою маму. И с прежним Максимом, который жил в стерильном мире самообмана. Они ехали в неизвестность, их будущее было туманным, словно московское небо перед снегопадом, но они ехали вместе.
Глава 10
Гудок поезда, протяжный и меланхоличный, разорвал ночную тишину перрона Ленинградского вокзала. Воздух был пронизан едким запахом мазута и влаги. Для Максима Орлова, привыкшего к стерильности больниц и отлаженному ритму авиаперелётов, поезд был чем-то архаичным, непривычным. Он стоял на платформе рядом с Лизой, чья маленькая фигурка казалась особенно хрупкой под тяжестью огромного рюкзака. Проводник уже забрал чемодан Лизы, но рюкзак, хранивший заветные мамины вещи и плюшевого пингвина, девочка крепко прижимала к себе.
Его взгляд неотрывно следил за дочерью. Её лицо, бледное и опухшее от недавних слёз, было скрыто капюшоном спортивной толстовки. Она не произносила ни слова с того момента, как они покинули квартиру Алисы. Молчание Лизы ощущалось холодным, плотным, словно ледяная стена, которую она воздвигла между собой и всем миром, особенно между собой и ним.
— Лиза, – попробовал начать Максим, чей голос, непривычно мягкий, прозвучал неуклюже в этой тишине. – Нам пора.
Лиза не ответила, лишь медленно кивнула, не поднимая головы. Её плечи были опущены. Она не смотрела на него. В каждом её движении читалось нежелание, отчуждение, стремление исчезнуть, раствориться.
Они поднялись по ступенькам вагона, затем прошли по узкому коридору, который пах пылью, нагретым металлом и неуловимой стариной. Их купе было небольшим, но уютным, с двумя полками и маленьким столиком у окна. Максим помог Лизе закинуть рюкзак на верхнюю полку, хотя чувствовалось, что она предпочла бы сделать это сама. Его руки на мгновение коснулись её плеча, но она тут же напряглась, отстраняясь.
Лиза сразу же забралась на нижнюю полку, придвинулась к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Её взгляд был прикован к проносящимся мимо огням вокзала, затем к тёмным, безразличным зданиям, которые мелькали за окном, словно неясные тени. Она не пыталась освоиться в купе, не расстёгивала рюкзак, не доставала ничего. Просто сидела, свернувшись в комок, всем своим видом демонстрируя полное отстранение.
Максим сел напротив, на верхней полке. Слишком близко, слишком интимно. Он чувствовал её напряжение, её неприязнь. Эта ситуация была невыносимой для него, привыкшего к контролю, к чёткости. Он, хирург, ежедневно имевший дело со сложнейшими человеческими организмами, теперь оказался абсолютно беспомощен перед лицом чувств собственного ребёнка.
— Дорога будет долгой, Лиза, – он попробовал ещё раз, его голос был низким, почти молящим. – Может быть, ты хочешь… почитать? Или…
Лиза не дала ему договорить. Она потянулась к рюкзаку, достала из него наушники –
большие, накладные, почти полностью закрывающие уши. Затем надела их, отвернулась к окну, и по её лицу стало ясно, что она больше не будет слушать. Это был ультиматум.
Стена, которую она возвела, стала ещё выше, ещё неприступнее. Она не просто не хотела говорить. Она не хотела слышать. Она не хотела быть здесь, рядом с ним.