Его профессионализм не давал сбоя. Он мог руководить, консультировать, анализировать даже на расстоянии. Его мозг, отточенный годами практики, работал безупречно, выполняя привычные функции. Но это была лишь имитация полноценной работы. Он чувствовал себя хирургом без скальпеля, генералом без армии. Его руки, привыкшие к тончайшей работе, тосковали по настоящей операции.
Иногда, в самые неожиданные моменты, его мысли прерывались. Он ловил себя на том, что смотрит в окно, не видя ничего перед собой, или просто сидит, уставившись в одну точку. В его голове то и дело всплывали образы: Лиза на льду, её опухшие от слёз глаза, её дрожащий голос, полный ненависти. И Алиса – бледная, неподвижная, между жизнью и смертью. Эти образы были навязчивыми, не давая ему покоя, отвлекая от сосредоточенности, столь необходимой в его работе.
Его мобильный телефон стал связующим звеном с той, другой жизнью. Особенно Катя. Они общались ежедневно, иногда по несколько раз в день. Эти разговоры были короткими, деловыми, но каждое слово Кати было на вес золота.
— Как Алиса? – его голос был всегда напряжённым, когда он задавал этот вопрос.
— Стабильна, Максим, – отвечала Катя, её голос был усталым, но в нём слышалась надежда. – Но пока без изменений. Врачи говорят, это хорошо. Нет ухудшений. Но и улучшений… Пока никаких. Медленно, очень медленно.
Медленно. Это слово жгло Максима. Месяцы, возможно, годы. И всё это время Лиза будет здесь, с ним, в Самаре. Без матери. Без той, кто был для неё целым миром. И он – её единственная опора.
Катя рассказывала о бизнесе Алисы. О том, как они героически справлялись с последствиями скандала с поставщиком. О том, как она держала оборону, спасая «Green Life» от полного краха.
— Тяжело без неё, Максим. Она была нашим мозгом. Нашим движком. Я делаю всё, что могу.
— Ты справишься, Катя, – говорил он, и эти слова были не просто поддержкой, а глубокой, искренней верой в её силу. Он понимал, что она взвалила на себя невероятный груз.
После каждого такого разговора Максим чувствовал себя ещё более оторванным. Его жизнь в Москве, его клиника, его пациенты – всё это казалось далёким, почти нереальным. Он был здесь, в Самаре, в этом старом доме, выполняя роль, к которой был абсолютно не готов. Он был вынужден общаться с Людмилой Степановной, которая то и дело заглядывала в кабинет, принося чай или тарелку с пирогами. Он старался быть вежливым, но его мысли были далеко.
Он скучал по своим операциям, по чувству контроля, которое они давали, по адреналину, который разгонял кровь. Он скучал по чистому, стерильному пространству, где всё было предсказуемо и поддавалось его воле. Здесь же, в Самаре, он был окружен непредсказуемостью – эмоциями Лизы, тревогами матери, неопределенностью будущего Алисы.
Иногда, в минуты отчаяния, ему хотелось всё бросить. Сесть в первый же поезд обратно в Москву, вернуться к своей привычной жизни, к своей броне. Забыть о Лизе, забыть об Алисе, вернуться к той стерильной пустоте, которая казалась такой спасительной. Но каждый раз, когда эта мысль приходила, он вспоминал лицо Лизы, её глаза, полные ненависти, и слова Кати о долге. И осознание того, что он уже не может сбежать, обрушивалось на него с новой силой. Он был здесь. И он должен был справиться.
Этот экстренный отпуск, рискнувший карьерой хирурга, превращался в испытание для его души. Он пересматривал свои ценности, хотя и не осознавал этого до конца. Работа, которая раньше была для него всем, теперь казалась лишь частью его мира, а не его центром. Центром, пусть и болезненным, теперь была Лиза. И Алиса. Две женщины, которые, несмотря на его отвержение, полностью изменили его жизнь, вырвав из его собственной, тщательно выстроенной крепости. Он чувствовал себя потерянным, но одновременно – впервые за многие годы – живым, ощущающим боль, но и нечто, похожее на предвкушение.
Неспешный ритм Самары, казалось, неумолимо обволакивал дом Орловых, но Лиза по-прежнему ощущала себя здесь чужой. Дни проходили в изнурительных тренировках с Михаилом Аркадьевичем, чья строгость не ослабевала ни на йоту, и в молчаливом присутствии Максима. Молчание между ними было густым, как зимний туман, наполненное невысказанными обидами и чувством вины. Лиза всё ещё спала, прижимая к себе мамину кофту, и единственным, что связывало её с прежней жизнью, были эти крошечные осязаемые напоминания о доме.