В один из выходных дней Людмила Степановна, уловив нарастающее напряжение и заметив бледность Лизы, приняла решение.
— Максим, – сказала она сыну за завтраком, её голос был мягким, но твёрдым. – Сегодня поедем к бабушке Наде. Она давно о тебе спрашивает. Да и Лизе… ей нужно сменить обстановку. Надышаться свежим воздухом.
Максим, который как раз обдумывал план действий по урегулированию одного из юридических вопросов Алисиного бизнеса, поднял голову. Он не хотел ехать. Это означало ещё одно погружение в семейное прошлое, которое он так старательно избегал. Но он видел, как Людмила Степановна смотрит на Лизу – с такой тревогой, с такой любовью, что спорить было бесполезно.
— Хорошо, мам, – кивнул он. – Если только Лиза согласится.
Людмила Степановна обернулась к Лизе, её глаза были полны мольбы.
— Лизонька, моя хорошая. Поедем? Бабушка Надежда Ивановна – она очень ждёт. Она такие пироги печёт…
Лиза, до этого момента не поднимавшая глаз от овсянки, подняла голову. Её взгляд, привычно отстранённый, на мгновение задержался на лице Людмилы Степановны. Она слышала о бабушке Надежде Ивановне – Максим пару раз упоминал её вскользь. И обещание пирогов… Что-то в этом звучало очень маняще. Ей так не хватало тепла.
— А далеко? – тихо спросила она.
— Нет, солнышко, – улыбнулась Людмила Степановна. – Часик на машине. Это в пригороде, в деревне. Тишина там, красота. И воздух совсем другой.
Лиза снова опустила глаза. Что-то в ней противилось этому, но она понимала, что выхода нет. Может быть, там будет спокойнее. Может быть, ей удастся хоть на время забыть о боли.
— Хорошо, – прошептала она. – Поеду.
Деревенский дом бабушки Надежды Ивановны, старенький, деревянный, с резными ставнями, был полной противоположностью всем местам, где Лиза когда-либо жила. Он стоял на окраине небольшой, утопающей в снегу деревушки, окружённый высоким забором и старыми, могучими деревьями. Из трубы вилась тонкая струйка дыма, а изнутри доносился удивительно тёплый, манящий запах.
Едва они вышли из машины, Лизу окутал букет ароматов: запах свежего снега, дыма из печи, и самое главное – невероятный аромат свежих пирогов, смешанный с запахом трав. Этот запах был настолько чужим и настолько уютным одновременно, что Лиза на мгновение замерла.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась невысокая, сухонькая старушка с добрыми, проницательными глазами, испещренными морщинками, словно паутинкой. Это была Надежда Ивановна, бабушка Максима, которой было уже за восемьдесят. Её лицо было добрым, а движения – медленными, но уверенными. Она была бывшей фельдшершей, и в её взгляде читалась не только мудрость прожитых лет, но и привычка видеть людей насквозь.
— Максимушка! Родной мой! – её голос был звонким, несмотря на возраст. Она обняла Максима крепко, прижав его к себе. Максим, к своему удивлению, не отстранился. В объятиях бабушки было столько неподдельной, безусловной любви, что его замерзшее сердце ощутило слабый, но явный прилив тепла. Он почувствовал себя снова маленьким мальчиком, который прятался от строгого отцовского взгляда и искал утешение у бабушки.
— Бабуля, – голос Максима был непривычно мягким. – Как ты?
— А что мне, старой, будет? Живу помаленьку, вот, вас жду, – она улыбнулась, а затем её взгляд переключился на Лизу. Глаза Надежды Ивановны, по-прежнему добрые и мудрые, внимательно, почти изучающе, посмотрели на девочку. В них не было того любопытства, что у Людмилы Степановны, а скорее глубокое понимание. – А это, я так понимаю, наша Лизонька? Иди, солнышко, не бойся.
Бабушка протянула к Лизе сморщенные, но тёплые руки. Лиза вздрогнула, но сопротивляться не стала. Она позволила Надежде Ивановне обнять себя. Объятия бабушки были мягкими, пахнущими травами, сушёными яблоками и чем-то тёплым и давним. В них не было навязчивости, лишь спокойное, принимающее тепло.
— Ой, моя ты пташечка, – прошептала Надежда Ивановна, гладя Лизу по волосам. – Что ж ты такая худенькая, да бледненькая? И глаза… такие большие, грустные. Замёрзла, небось, с дороги. Пойдем, я вам чаю согрела, пирогов напекла.