Рутина Лизиных тренировок в Самаре установилась. Она по-прежнему была изнурительной, но теперь в ней появился новый смысл, новое дыхание, рожденное программой «Танец для Мамы». Лиза всё ещё плакала, но эти слёзы были уже не отчаяния, а скорее катарсиса, освобождения. Михаил Аркадьевич, этот «Дед», стал для неё не просто тренером, а строгим, но справедливым наставником, который видел её насквозь. Максим наблюдал за её прогрессом, чувствуя, как его собственное сердце начинает оттаивать, наблюдая за оттаиванием её души.
Одно из таких обычных, размеренных утр на Самарском Ледовом дворце, когда Лиза отрабатывала особенно сложную связку вращений, было нарушено. Воздух на катке, обычно пронизанный лишь холодком льда и сосредоточенностью, вдруг наполнился невидимым напряжением.
Максим, сидевший на трибуне с чашкой горячего чая, которую принесла ему Людмила Степановна, почувствовал это изменение раньше, чем увидел его причину. Его инстинкт, отточенный годами работы в операционной, где любая аномалия сразу же бросалась в глаза, забил тревогу. Он поднял голову, его взгляд скользнул по небольшой группе людей, только что вошедших на трибуны.
Их было двое: Вероника Белова, главная соперница Лизы, и её неизменная тень – Элеонора Викторовна. Они выглядели так, словно только что сошли с обложки журнала – безупречные, строгие, с лёгким налетом высокомерия. Элеонора Викторовна, в своём всегда элегантном, но суровом пальто, держала осанку бывшей чемпионки, в каждом её движении читалась холодная, расчётливая сила. Вероника, в идеально сшитом тренировочном костюме, выглядела как её миниатюрная копия.
Их появление в Самаре было неожиданным. Это не был крупный турнир, не было общего сбора.
— Какого чёрта они здесь? – пробормотал Максим себе под нос, его челюсти сжались.
Элеонора Викторовна, словно почувствовав его взгляд, повернула голову. Её холодные серые глаза встретились с его взглядом, и в них промелькнуло что-то злорадное, почти хищное. Она чуть заметно, но с нескрываемым превосходством, улыбнулась.
Затем она двинулась вдоль трибун, целенаправленно направляясь в их сторону. Вероника следовала за ней, не отрывая взгляда от Лизы, которая, не подозревая о незваных гостях, продолжала кататься.
— О, Максим Игоревич! Какая встреча! – голос Элеоноры Викторовны был нарочито громким, пронзительным, с лёгким налётом фальшивой любезности. – Не ожидала встретить вас в такой глуши!
Она подошла ближе, её взгляд скользнул по Лизе, затем снова вернулся к Максиму. Людмила Степановна, сидевшая рядом, напряглась, чувствуя недобрый подтекст.
— Здравствуйте, Элеонора Викторовна, – голос Максима был сухим. – Мы здесь по делам. Лиза тренируется.
— А, я вижу, – Элеонора Викторовна прищурилась, её губы искривились в едва заметной усмешке. – А мы вот с Вероникой приехали на семинар. Обменяться опытом, так сказать. Очень полезно иногда посмотреть, как работают в провинции. – Последнее слово она произнесла с легким презрением.
Затем её взгляд вновь остановился на Лизе, которая как раз выполняла сложный прыжок.
— Ваша… Лиза, кажется? Она так изменилась. И где только Алиса Леонидовна нашла такого тренера? Просто удивительно, как быстро дети адаптируются к новым условиям. Особенно, когда нет рядом… мамочки.
Её слова были тонкими, ядовитыми стрелами, нацеленными прямо в самое больное место. Максим почувствовал, как в нём закипает гнев. Он сжал кулаки.
— Алиса поправляется, Элеонора Викторовна. И Лиза продолжает тренироваться. Что вас удивляет?
Элеонора Викторовна лишь пожала плечами.
— О, ничего, Максим Игоревич. Просто, знаете ли, в нашем мире так много слухов. Особенно когда речь идёт о таких… ярких личностях. Например, о внезапном исчезновении Алисы Леонидовны из поля зрения. И о её… прошлом.
Она сделала паузу, её взгляд стал ещё более проницательным, колючим.
— Знаете, я вот помню Алису совсем другой. Студенткой. Очень амбициозной. И готовой на всё ради… успеха. Так много грязи тогда ходило. Не верилось даже. А потом, бац, она исчезает. А потом, бац, появляется уже с дочкой, да с целой империей. Просто фантастика, верно? – она намекала на историю Максима и Алисы, пытаясь посеять зерно сомнения, дать Максиму понять, что она знает гораздо больше, чем говорит. Что Алиса могла быть не такой невинной жертвой обстоятельств.