Максим почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Она пыталась очернить Алису, его Алису, которая сейчас лежала в коме.
— Я не понимаю, о чём вы, Элеонора Викторовна, – его голос был низким, напряжённым. – И я бы попросил вас не сплетничать здесь.
Элеонора Викторовна лишь усмехнулась. Из её кармана появилась мобильная камера. Она подняла её, нацелив прямо на Лизу. Сделала несколько снимков, не скрываясь. Затем начала снимать короткое видео, комментируя его себе под нос, но достаточно громко, чтобы Максим слышал.
— Смотри, Вероника. Запомни каждое движение. Нам нужно быть готовыми. У них появилась новая программа, я слышала. Очень драматичная. Как раз для таких случаев, чтобы на жалость давить. Но мы же знаем, что на самом деле главное – это техника.
Её слова были оскорблением. Оскорблением Лизы, её программы, её боли. Максим чувствовал, как кулаки чешутся.
— Элеонора Викторовна, – его голос был ледяным, пронизывающим. – Я бы на вашем месте не стал этого делать.
Она повернулась к нему, её глаза вспыхнули.
— Что именно, Максим Игоревич? Просто наблюдаю за тренировкой. Разве это запрещено? Или вы боитесь, что ваша… Лиза, не выдержит конкуренции?
Элеонора Викторовна повернулась к Веронике.
— Пойдем, Вероника. Нечего здесь больше делать. Мы всё увидели.
Они развернулись и пошли прочь, оставив за собой шлейф недоброй энергии. Максим сидел, сжимая кулаки. Эта встреча была неслучайной. Это была разведка. И эти снимки, эти слова – это было не просто наблюдение. Это был сбор компромата, подготовка к атаке.
Атмосфера на катке, до этого такая обыденная, мгновенно стала напряжённой, подозрительной. Максим чувствовал предчувствие интриг, которые уже начинали плестись за их спиной. Элеонора Викторовна была не просто соперницей. Она была антагонистом, готовым использовать любые средства, чтобы добиться своего. И теперь, когда она намекнула на "сомнительное прошлое" Алисы, пытаясь посеять зерно сомнения в Максиме, он понял, что игра началась. И ставки в ней были очень высоки.
Дни в Самаре, под неусыпным оком Михаила Аркадьевича, продолжали быть чередой изнурительных тренировок. «Снежинка» – так он по-прежнему её называл, – упорно отрабатывала каждый элемент, каждый каскад, каждый поворот, вкладывая в свою новую произвольную программу «Танец для Мамы» всю свою боль и всю свою надежду. Строгость «Деда» не уменьшалась, но Лиза уже научилась отличать его требовательность от злобы. Она знала, что он выжимает из неё максимум, и это давало результат.
Сегодняшняя тренировка была особенно тяжёлой. Михаил Аркадьевич заставлял Лизу повторять тройной лутц, один из самых сложных и техничных прыжков. Лиза была измотана. Её мышцы горели, легкие работали на пределе, а пот струился по спине, несмотря на холод льда. Каждый раз, заходя на прыжок, она чувствовала, как внутри всё напрягается до предела. Она пыталась. Раз за разом. Падала. Вставала. Снова падала.
— Ещё раз, Снежинка! – голос Михаила Аркадьевича был как всегда чеканен. – Выше! Мощнее! Чувствуй баланс!
Лиза, стиснув зубы, поехала на новый заход. Разбег. Толчок. Взлёт. Оборот. Два. И… вместо трёх оборотов, она потеряла равновесие в воздухе. Неуклюжее, болезненное падение.
Глухой удар. Тело Лизы со всей силой обрушилось на лёд. Она не успела сгруппироваться, и правое колено ударилось о жёсткую поверхность с такой силой, что в глазах потемнело. Боль пронзила её, острая, жгучая, лишающая воздуха. На этот раз она не вскочила сразу. Она просто осталась лежать на льду, её тело дрожало от боли и отчаяния. Несколько секунд она лежала неподвижно, пытаясь вдохнуть воздух. Слёзы, горячие и обильные, хлынули из глаз, не спрашивая разрешения. Это были не слёзы усталости или обиды на тренера; это были слёзы физической боли, смешанные с глубокой, всепоглощающей тоской по маме. Ей так нужен был кто-то рядом. Кто-то, кто просто обнимет её, скажет, что всё будет хорошо.
Михаил Аркадьевич, обычно такой суровый, на этот раз не произнёс ни слова. Он лишь склонился над ней, его взгляд был внимательным, оценивающим. Он знал, что сейчас нужны не слова, а другое.