В трубке повисла долгая, полная недоумения пауза.
— Максим Игоревич? Вы в своём уме? У нас на следующей неделе две сложнейшие операции по вашему профилю! Вы же готовили диссертацию! Вы на пике!
— Я понимаю, Андрей Николаевич, – голос Максима был твёрдым, без тени сомнения. – Но обстоятельства требуют моего присутствия. Это не связано с моим здоровьем. Это личное.
— Личное?! Максим, вы же никогда не… – голос профессора был полон удивления и, возможно, разочарования.
— Я прошу вас найти мне замену. Кирилл справится с большинством случаев под вашим надзором. Моих текущих пациентов… я сам лично прослежу, чтобы их передали в надёжные руки. Я оставлю все протоколы, все данные. Я буду на связи, если это будет критически важно, но моё физическое присутствие необходимо в другом месте.
Андрей Николаевич тяжело вздохнул. Он знал Максима. Знал, что если тот принял такое решение, значит, оно не подлежит обсуждению.
— Хорошо, Максим Игоревич. Я сделаю всё, что в моих силах. Но это… это может стоить вам очень дорого. Ваша карьера…
— Я знаю, – сухо ответил Максим. – Я готов к этому.
Разговор закончился. Максим опустил телефон. Чувство жертвенности, которое он раньше считал слабостью, теперь наполняло его новой силой. Это была не потеря, а обретение себя, своего истинного пути. Его приоритеты изменились. Стержень его жизни сместился.
Он набрал номер Михаила Аркадьевича.
— Михаил Аркадьевич, это Максим. Я еду с Лизой на международные соревнования. В качестве её официального представителя.
В трубке послышалось хмурое хмыканье.
— О! Решился, значит, доктор? А как же твои скальпели?
— Скальпели подождут, – голос Максима был тверд. – Моя дочь – нет.
Он, который всегда жил логикой, порядком, контролем, вдруг принял решение, продиктованное чистым, всепоглощающим чувством – отцовской любовью. Любовью, которую он так долго отрицал, но которая теперь вырвалась наружу, сметая все преграды. Это было окончательное изменение. Он был не просто хирургом. Он был отцом. И он был готов сражаться за свою дочь до конца.
Глава 15
Самолёт, рассекая тонкий утренний воздух, набирал высоту. Сквозь иллюминатор Самара, припорошенная снегом, постепенно таяла в абстрактной карте. Лиза сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Её рюкзак, в котором лежали мамины вещи и плюшевый пингвин, покоился на коленях. На лице, бледном и напряжённом после вчерашнего инцидента на льду, читалась глубокая усталость, но и скрытое беспокойство. Она знала, что Максиму что-то известно о случившемся.
Максим сидел рядом. Между ними, словно невидимая стена, царило напряжённое молчание, прерываемое лишь тихим гулом двигателей самолёта. Он чувствовал её нервозность, её настороженность. Знал, что это не обычное предполётное волнение, а её немое ожидание, её вопрос, который она не решалась задать вслух. После инцидента на катке и разговора с Алексеем Степановичем, Максим понимал – медлить нельзя. Правда, какой бы болезненной она ни была, должна быть сказана. Не ради оправдания, а ради очищения. Ради Лизы.
Он глубоко вдохнул, его лёгкие наполнились сухим воздухом салона. Голос, привыкший к чётким медицинским терминам, сейчас казался чужим, дрожащим.
— Лиза, – начал он низким, почти нежным голосом. – Мне нужно кое-что тебе рассказать. Очень важное.
Лиза вздрогнула. Она медленно повернула голову, её глаза, такие же тёмные и глубокие, как у Алисы, и такие же ранимые, как его собственные, встретились с его взглядом. В них читалась смесь страха и готовности. Она ничего не сказала, просто смотрела, ожидая.
Максим посмотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляд. Это было самое трудное, что он когда-либо делал. Труднее любой операции. Он не стал приукрашивать, не стал искать оправданий. Он просто рассказывал, обнажая свою душу, свою слабость.
— Это касается твоей мамы. И… и меня. И той ночи, когда ты… ты была зачата.
Лиза напряглась, её маленькие ладошки сжались в кулаки. Она слушала молча, её лицо оставалось неподвижным, но Максим видел, как глаза медленно наполняются слезами.
— Одиннадцать лет назад… я был молодым врачом. Очень амбициозным. И очень… сломленным. – Он сделал паузу, вспоминая ту боль, которую так долго прятал. – У меня тогда был большой провал. Первая серьёзная ошибка в моей практике. Мне было невыносимо стыдно. Хотелось просто забыться. И я… я очень много выпил. На одной студенческой вечеринке.