Его дочь, его хрупкая девочка, была на грани срыва. Она чувствовала себя униженной, опозоренной. И это было хуже, чем любая травма, любой проигрыш на льду. Это было прямое нападение на её душу, на её семью.
Максим медленно подошел к кровати, опустился рядом с ней. Он не пытался обнять её, зная, что она отвергнет любое его прикосновеновение. Он просто сидел рядом, его лицо было жёстким, его глаза горели холодным, опасным огнём.
— Лиза, послушай меня, – его голос был низким, уверенным, лишённым всяких колебаний. – Это всё ложь. Подлая ложь. Они хотят тебя сломать. Хотят, чтобы ты сдалась.
Лиза лишь продолжала рыдать, её слёзы мочили подушку.
— Я не могу! Я не могу так! Мне стыдно!
— Нет! – голос Максима прозвучал резко, но в нём не было злости. – Ты не должна стыдиться! Никто из вас! Стыдиться должны те, кто это написал! И те, кто это заказал! Они хотят, чтобы ты спряталась. Хотят, чтобы ты бросила всё.
Он помолчал, затем продолжил, и его голос был полон стальной решимости, которая могла бы растопить лёд.
— Ты должна доказать им обратное. Доказать на льду, кто ты на самом деле. Не сломаться. Доказать, что ты сильнее, чем эта грязь. И я помогу тебе. Мы докажем им всем.
Кризис. Лиза была на грани срыва. Но Максим, её отец, который только что прошёл через собственный ад признания, знал, что единственный путь к спасению – это борьба. И он, "Стальной Хирург", был готов к этой битве. Он должен был собрать её по крупицам, вернуть ей веру в себя, в свою семью, в свою честь. Это был ультиматум. И он должен был быть принят.
Слова, напечатанные на экране планшета, жгли глаза Лизы, словно едкий химикат. Каждый параграф статьи о её «сомнительном» происхождении, о «подстроенной» беременности мамы, о «вынужденном отцовстве» Максима, бил прямо по её хрупкому, ещё не окрепшему миру. Она металась по гостиничному номеру, как пойманная птица, её тело дрожало от неконтролируемой ярости и унижения. Планшет, отброшенный ею на кровать, лежал раскрытым, словно зеркало, отражающее всю ту боль, что рвала её изнутри.
— Как они смеют?! Как они могут?! – кричала Лиза, её голос был сорванным, полным чистого, неразбавленного отчаяния. Слёзы текли по её щекам, оставляя жгучие дорожки. – Это ложь! Это всё ложь!
Максим стоял у стены, его лицо было бледным и жёстким. Он наблюдал за этой агонией, чувствуя себя одновременно беспомощным и виноватым. Он понимал, что эта статья была спланированной атакой, призванной сломить Лизу перед международными соревнованиями. Но гнев Лизы, её ощущение глубочайшего позора, были направлены не только на анонимных авторов. Часть её боли, он это чувствовал, была адресована ему, человеку, из-за которого вся эта правда, или скорее, ложь, всплыла наружу.
Лиза вдруг резко остановилась, её взгляд остановился на Максиме. В её глазах была такая боль, что он едва смог выдержать её.
— Я не могу так! – прошептала она, и её голос был полон такой безысходности, что сердце Максима сжалось. – Я не хочу больше! Я не хочу кататься! Я хочу всё бросить! Я хочу спрятаться!
Она упала на пол, обхватив колени руками, и уткнулась лицом в них, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Это был крик её души, крик сломленного ребёнка. Чувство унижения было настолько сильным, что она хотела исчезнуть, раствориться, чтобы никто больше не мог на неё смотреть, не мог читать эту гадость. Её мечта, её смысл жизни – фигурное катание – вдруг потеряло всякий смысл. Как она могла выйти на лёд, зная, что все эти люди будут смотреть на неё, зная, что в их глазах может быть та же грязь, которую она только что прочитала?
Максим опустился на колени рядом с ней. Ему хотелось обнять её, прижать к себе, защитить от всего мира. Но он знал, что она отвергнет это. Он должен был найти другие слова, слова, которые смогли бы пробить эту стену отчаяния.
В этот момент дверь в номер распахнулась, и на пороге появился Михаил Аркадьевич. Он приехал в Москву накануне, чтобы лично проконтролировать подготовку Лизы. Его лицо, обычно суровое, сейчас было полно тревоги. Он уже успел услышать гул в спортивных кругах о статье. Он бросил быстрый взгляд на планшет, лежащий на кровати, и его глаза сузились. Он всё понял.
Михаил Аркадьевич подошел к Лизе. Он опустился рядом с ней, его взгляд был прямым и проницательным. В нём не было жалости, которая могла бы ослабить её, но была невероятная, стальная сила и глубокое понимание.