— Мы едем к ней! Срочно! – голос Лизы был полон нетерпения. Она рванулась к двери, готовая бежать прямо сейчас, пешком, если понадобится.
— Подожди, Лиза! – Максим остановил её, взяв за руку. – Пока нельзя. Мама очень слаба. Врачи не разрешат такие визиты. Но… мы можем попробовать связаться по видеосвязи. Катя сейчас в палате.
Лиза замерла. Видеосвязь. Это было почти так же хорошо, как быть рядом. Её глаза, полные надежды, уставились на Максима.
— Правда? Мы сможем её увидеть?
Максим кивнул, его собственный голос всё ещё дрожал. Он понимал, насколько важен этот момент. Не только для Лизы, но и для него самого. Для всех.
Настройка видеосвязи в больничной палате Алисы заняла несколько мучительных минут. Катя, сжимая в руках планшет, нервно поправляла камеру, стараясь поймать правильный ракурс. С другой стороны экрана, в гостиничном номере, Лиза и Максим сидели, затаив дыхание, их взгляды были прикованы к мерцающему изображению.
Наконец, картинка стабилизировалась. На экране появилось бледное, осунувшееся лицо Алисы. Её глаза, глубокие и тёмные, были полуприкрыты, но в них читалось сознание и невыразимая, глубинная усталость. Она выглядела хрупкой и беззащитной, окружённая больничными простынями и тихим гулом аппаратов. От неё всё ещё тянулись капельницы, но дыхание было самостоятельным, хоть и прерывистым.
Лиза ахнула. Её нижняя губа задрожала, и из глаз хлынули новые слёзы. Но это были слёзы не горя, а глубочайшего облегчения и невероятной нежности.
— Мамочка! – Лиза прижалась к экрану, её маленькие пальцы дотронулись до холодного стекла, словно пытаясь коснуться маминого лица. – Мама! Ты очнулась!
Алиса медленно, с огромным усилием, повернула голову к камере. Её глаза сфокусировались на лице дочери. На её бледных губах появилась слабая, едва заметная улыбка.
— Лиза… – прошептала она, и её голос был тонким, хриплым, почти неслышным, словно каждое слово давалось ей с нечеловеческим усилием. – Моя… девочка…
Лиза не могла сдержать рыданий. Она говорила быстро, торопливо, словно боясь, что этот момент исчезнет.
— Я так скучала, мамочка! Я так тебя ждала! Я выиграла! Ты же слышала? Я теперь на международных! Я так старалась! Я всё сделала, как ты хотела! Ты только поправляйся, пожалуйста! Слышишь?
Алиса, глядя на дочь, слабо кивнула. В её глазах, несмотря на слабость, блеснула гордость.
— Знаю… – прошептала она. – Умница… моя.
Максим сидел рядом с Лизой, его сердце было сжато до боли. Он смотрел на Алису, на её измождённое лицо, на невыразимую слабость, которая резко контрастировала с её обычной стальной волей. И он чувствовал, как его грудь сдавливает нечто огромное – смесь вины, сожаления, и новой, пугающей нежности. Он, тот, кто причинил ей столько боли, теперь видел её такой беспомощной.
Катя, держащая планшет, перевела камеру на Максима. Их взгляды встретились. В глазах Алисы не было ни гнева, ни упрёка. Лишь глубокая усталость и… что-то ещё, что он не мог расшифровать. Возможно, благодарность? Или принятие?
Максим, его голос был низким и хриплым от эмоций, произнёс слова, которые он не смел произнести одиннадцать лет назад и которые жгли его душу все эти годы.
— Прости… – прошептал он, и в этом одном слове было всё: его трусость, его бегство, его многолетнее отрицание, его боль.
Алиса, её взгляд всё ещё был прикован к нему, медленно, с огромным усилием, покачала головой. Затем её губы едва заметно шевельнулись.
— Спасибо… – её голос был почти неслышен. – За Лизу…
«Спасибо за Лизу». Не «прощаю», не «всё забыто». Просто «спасибо за Лизу». В этих двух словах было всё. Признание его роли, того, что он был рядом с их дочерью, когда она нуждалась в нём больше всего. Это было не прощение, но это был шаг к нему. Первый, хрупкий, болезненный шаг к диалогу. К осознанию, что их связывает не только прошлое, но и будущее.