— Лия, Еся беременна. От меня.
Она кивнула, показывая, что знает это, давно знает — офисные сплетни не дремали. Смотрела на него, не зная, что сказать и как реагировать.
Андрей смотрел на темную дорогу, на огни, отражающиеся в темной воде.
— Знаешь, всегда думал, что сам распоряжаюсь своей жизнью, сам решаю, а потом вдруг оказалось, что вот она ловушка. Видишь ее, а обойти нет ни малейшего шанса. Мне говорят: ты знал, что бывает когда спишь с женщиной, что от этого дети рождаются. Не хочешь детей — сделай вазэктомию... И знаешь, Лия, я хотел бы детей. Но не тогда, когда меня просто ставят перед фактом. Не тогда, когда договаривались много раз, когда я готов был оплачивать и врача, и средства контрацепции. Просил одного — уважать мои решения. А теперь...Я понимаю, что связан с этой женщиной навсегда. Что не смогу отказаться от собственной ответственности перед еще не рожденным малышом. Что он не виноват, что отец не любит и не принимает его мать. Не виноват, что мать....А любви нет, Лия. И привязанности к этому ребенку нет. Социальные нормы диктуют: поддержи ее, сходи в больницу с ней, будь хорошим отцом, а внутри — нет ничего. Друг детства, ее брат, молчаливо обвиняет. Моя мать, женщина, которую я люблю, настаивает на том, что я должен принять решение ради малыша…. — он помолчал. — Оказывается мама знает уже почти два месяца как. Вместо того, чтобы рассказать мне, Лия, Есения позвонила моей матери, зная, что та начнет делать. Они вдвоем решили, как действовать и на что давить. А я сейчас… я вижу как женщина с которой я спал два года, которую уважал, которая нравилась, вдруг стала чужой. Капризной, самолюбивой, манипулятивной бабой. Смотрю на нее и думаю: где были мои мозги? Как я не увидел очевидного? И кем я выгляжу теперь в глазах всех? В твоих — тоже....
Лия молчала, глядя на проезжающие мимо автомобили, размытые от дождя на стеклах.
— Знаешь, — вдруг глухо сказала она, — почему я прыгнула в воду, Андрей?
Ее рука машинально начала сдирать заусенец с пальца — привычка детства от которой она никак не могла избавиться.
— Я стояла на том обрыве после того, как Ахмат впервые.... впервые довел меня до.... — в темноте ее лицо запылало огнем, — до оргазма. Я не хотела этого, все мое существо этого не хотело, все внутри меня противилось, а тело — отозвалось. Он знал, знал, что делает и как делает. Это была манипуляция высшего уровня, когда голова ненавидит, а тело — хочет. А потом тело вдруг говорит, что оно не просто хочет этого человека, оно еще и носит его ребенка. У меня была сильная задержка тогда, и я подумала, естественно подумала, что беременна. Это был мой приговор, Андрей. Ни одна мать, даже если ребенка ненавидит, ни одна нормальная женщина не сможет уйти от мужчины, если тот станет угрожать ей ребенком. Эта цепь приматывала меня к Ахмату надежнее всего остального: документов, физической невозможности бежать, силы желания... Ребенок — это был конец той Лии, которая имела свою волю. Я... — она посмотрела на Резника, тот не отводил от нее глаз. Смотрел внимательно, напряжённо, ловя каждое слово, каждый ее вздох и движение. Без осуждений, гнева, злости, презрения. Он как губка впитывал ее слова. — Ахмат, узнай он об этом, не сомневаясь ни единого мгновения воспользовался бы ситуацией. Он победил бы целиком и полностью, заставив меня со временем смириться со своей судьбой. Я отчетливо видела этот путь, Андрей, отчетливо понимала, что меня ждет. И вдруг поняла, что такая жизнь — не для меня. Парадокс всей моей ситуации заключался в том, что я могла бы полюбить Ахмата, того, который проводил со мной дни — вежливый, умный, спокойный, обходительный.... любящий. Того, кто подсаживал меня на лошадь, рассказывал о тонкостях политики, читал со мной одни книги, обнимал меня у камина. Но я люто ненавидела того Ахмата, который приходил ко мне ночами — не причиняя больше боли, он не видел во мне человека — только вещь. Ту вещь, которая приносила ему удовольствие и которую он хотел заставить делать только то, что нужно ему, не давая права выбора. Знаешь, Андрей, почему он брал меня снова и снова? Он хотел, он делал все, чтобы я забеременела. Я сходила с ума и уже не принадлежала себе. И тогда, глядя в поток, поняла — или я погибну, или выберусь. Но это, Андрей, был мой выбор. Не его, не его родни, не его общества, которое меня бы жестоко осудило, нет, даже не осудило — приговорило к убийству чести. А мой и только мой. Я не хотела умирать, но и не хотела так жить. Знала, что река перед порогами выходит на спокойный участок, а рядом село, где есть помощь, где сидит девушка в моей футболке — Андрей, я увидела ее, узнала и поняла ваш знак. И у меня будет или смерть или спасение, а не то, к чему меня готовил Магомедов.