Она посмотрела на Резника.
— Тебя осудят многие, кто-то в глаза, кто-то за спиной, Андрей. Тебе скажут, что ты подлый мужик, бросивший несчастную, влюбленную в тебя беременяшку. А я скажу тебе так: чем Есения отличается от Ахмата? Он ведь тоже любил меня. По-своему. И тоже старался привязать: сексом, положением, ребенком. Манипулировал и ломал, зная, что никуда я не денусь, если сломаюсь. Давал мне иллюзию выбора, без выбора. Дарил нежность и готовность носить меня на руках. И мне ли, бросившейся в горную реку, лишь бы избежать этих манипуляций, осуждать тебя, Андрей? В этой истории мне не жаль Есению — маленькую копию Ахмата — мне жаль ребенка, которого она использует, чтобы привязать другого человека. И жаль тебя, что ты, как и я, оказался перед жестоким выбором, перед жесткой манипуляцией, на самом деле выбора особого и не оставляющей. И хоть в отличие от меня, принимая решение, ты не рискуешь жизнью, но рискуешь не менее дорогим — репутацией, которая сейчас, признаться, размазана по полу. Окружение резко забывает твои заслуги, твою ответственность, твои попытки исправить ситуацию — видит только одно: как плохой мужик бросил беременную девушку. Насилие, Андрей, не зависит от пола или сил, оно всегда остается насилием. Общество всегда будет осуждать Ахматов, не понимая, что Есении — это зеркальное отражение того же самого, разве что с меньшими физиологическими последствиями. А суть — одна: привязать, заставить быть с тем, кого не любишь, прогнуть, принудить. А ты... сейчас отчетливо увидишь, кто тебе друг, а кто враг, но это, наверное, даже полезно....
Она замолчала, вздохнув.
Андрей почувствовал, как воздуха в груди перестало хватать.
— А кто мне ты, Лия? Друг или...
— Я та, Андрей, кто обязана тебе всем....
— Я не хочу твоих обязательств, Лия. Не хочу этого... понимаешь? — он вдруг задел ее лицо, глядя прямо в глаза. Его карие глаза стали черными. — Не этого я хочу…. Я смотрю на тебя, и понимаю, что вижу не подзащитную, которую спас, не жертву, которой помог, а женщину…. Лия, женщину, которую… — сглотнул. — Люблю.
В висках Лии застучала кровь, внутри вдруг стало горячо, больно и сладко одновременно.
— Я нарушил все правила, Лия. Я не имел права на чувства к тебе…. Я должен был…. — он смотрел только на нее, в ее глаза. — Ты сама видишь, я честно пытался бороться с этим, дать тебе жить своей жизнью, но… ничего не могу сделать с собой, Лия. Каждый раз, когда вижу тебя, когда ты заходишь в мой кабинет, когда слышу твой голос, понимаю, что люблю. Люблю так сильно, что стоит мне не увидеть тебя несколько часов, и начинаю тосковать. Провожу пол ночи под твоими окнами, но не имею права зайти — ведь повода нет. Но решать тебе. Ты ничем мне не обязана, это я обязан тебе... если бы не ты... я бы и не знал, — он на секунду замолчал, — что можно так любить другого... Что можно не зная человека — знать его целиком. Что можно смотреть на другого и видеть в нем отражение себя, Лия. Что можно любить не только успешность, но и слабость.
Она поверить не могла в то, что слышала сейчас.
— Ты плакала в моих руках, а я хотел защитить тебя от всей боли мира. Ты справлялась сама с трудностями, а я мог только восхищаться твоей силой. Ты спала… Лия, а я…. любовался твоим лицом, тенью ресниц на твоих щеках, боялся дышать, чтобы не разбудить, чтобы не напугать.
А он наклонился и наконец, поцеловал ее так, как хотел все эти долгие, длинные месяцы. Проникая в нее, лаская, удерживая, завоёвывая снова и снова. Так, что внутри все вспыхнуло желанием, которое он крепко держал в руках. И когда почувствовал ответ, робкий, неумелый ответ, ощутил, как все внутри взорвалось огнем любви, заполняя все пространство вокруг.
— Я так люблю тебя, Лия, — услышал свои слова, увидел ее темные глаза, полные слез и счастья, увидел то, на что даже не рассчитывал. Словно между ними упала и разлетелась на осколки бетонная стена.
Целовал и не мог остановиться, а Лия и не собиралась его останавливать. Дрожала в его руках — но это была не дрожь страха, а дрожь желания и любви.
— Я люблю тебя… — услышала свой голос, и по его счастливому смеху поняла — он тоже ее услышал.
Они растворялись друг в друге, они горели друг другом, они согревали и обжигали друг друга, и никак не могли остановиться. Добрались до его квартиры, в которую он внес девушку на руках.
В просторной спальне, в полумраке, разбитом бликами уличных фонарей, время потеряло свою власть. Лия вздрагивала от каждого прикосновения его ладоней, будто он не касался кожи, а настраивал струны где-то глубоко внутри. Каждая клеточка её тела отзывалась отдельной, новой жизнью на его пальцы, и это было так остро, что почти больно.