— Это поркой называется? — зло спросила Лия.
— Это называется обучение, — ровно отозвалась Джейран. — А могли бы отправить на лечение…. Знаешь… есть такие санатории в горах…. Три недели и ты бы стала…. Послушной. Не веришь?
— Верю… — Лия закрыла глаза, понимая, что тетка не пугает.
— Алият, — Джейран погладила племянницу по голове, — выйти замуж — не самая плохая доля. Тем более, если сумеешь мужа приручить. Ахмат — жестокий мужчина, но ты понравилась ему — это хороший задел на брак…
— Это дикость, тетя! Выдавать замуж против воли! Ты сильно счастлива?
Джейран грустно усмехнулась.
— Не смотря на Ильшат, Алия, — женщина первая назвала Лию именем, данным отцом, — Бекбулат ни разу за всю жизнь меня не ударил. Слова что — воздух, и только, их пережить можно — я просто ее не слушаю. Но вот жестокости нашего с твоим отцом отца и братьев в нем нет. Он и Аминат никогда не бил. Жизнь у нас с ней не простая здесь — работы в селе всегда много, даже если семья зажиточная как наша, но моя девочка никогда не знала, что такое порка. Она не любит приезжать — из-за бабки и братьев, но по крайней мере, в отличие от Заремы, битой не была.
Лия закрыла глаза, не понимая, всем своим существом не принимая то, что пыталась донести до нее Джейран. Все, что она знала с рождения — уважение, любовь, равенство перед законом — здесь превращалось в нечто совершенно ей чуждое, перевернутое, почти извращенное.
Джейран встала на ноги, накинув на плечи девушки рубашку.
— Завтра легче будет. Лучше прими то, что дал тебе Аллах.
С этими словами она покинула комнату, плотно закрыв за собой двери.
10
Надежда вышла из здания РОВД и без сил опустилась на скамью.
— Ну что, тетя Надя? — Кристина тут же подбежала к женщине, откидывая назад свои длинные темные волосы. — Что сказали?
Светловолосая женщина с болью посмотрела на девушку.
— Ничего, — упало между ними.
Кристина опустилась рядом, ощущая, как к горлу подкатывает болезненный ком.
Надежда же тупо уставилась на свои руки, вспоминая, как холодно смотрел на нее следователь, ведущий дело о пропаже Алии. Дочери, которая пропала десять дней назад.
Тревогу Надя забила уже вечером, когда Лия не вернулась из университета. Это не было похоже на девушку, она всегда предупреждала мать, если уходила гулять или задерживалась. Паника начала нарастать, когда телефон Лии оказался вне зоны доступа сети.
Надежда стала звонить друзьям дочери, и с каждым новым звонком ее ужас рос как снежный ком. А когда Кристина, полным тревоги голосом, сказала, что днем ее разыскивали кавказцы, Надежда ощутила как задрожали руки, как внутри у нее точно все заледенело. Во что ввязалась ее красавица-дочь? Кому перешла дорогу?
Она не дождалась утра. Схватила куртку, паспорт, побежала в отделение — серый дом с облупившимися стенами, где пахло пылью, кофе и безразличием. Дежурный — молодой парень с потухшими глазами — принял заявление нехотя, с ленцой, прикрывая зевок рукой. Спросил: «Возраст, приметы, когда видели в последний раз?» — и кивнул, не записывая половину сказанного.
— Ищите, — сказала она тогда, почти умоляя. — Это моя дочь… моя единственная.
Он пожал плечами:
— Может, с парнем где, — пробормотал, — нагуляется — вернётся.
Лия не вернулась.
Ни на следующий день, ни через день.
Город продолжал жить своей жизнью — томной, душной, вязкой, как всегда в начале волгоградского лета, когда асфальт начинает пахнуть горячим маслом, а ветер с Волги несёт пыль и сухое тепло. Люди спешили на работу, дети ели мороженое у фонтана, где-то звучала музыка, а для Надежды всё вокруг превратилось в гулкий, чужой сон. В нём не было звуков, только одно — тишина, где вместо дыхания слышалось отчаянное биение сердца.
Кристина подняла на уши весь факультет, поисковые отряды из «Лиза Алерт» прочёсывали дороги — от университета до остановки, от остановки до ближайших дворов, заглядывали в мусорные контейнеры, в подземные переходы, в заросли у дороги. И всюду — пустота. Воздух стоял неподвижный, жаркий, как стекло, и эта пустота становилась не просто фактом, а живым существом — равнодушным, непоколебимым.
Надежда жила на автопилоте, спала урывками, не чувствуя вкуса еды и запахов. Всё, что у неё осталось, — это ужас. Ужас матери, у которой забрали дочь, и бесконечная боль, от которой хотелось не дышать.
— Тётя Надя, — голос Кристины дрожал, звенел, как тонкая струна. — А камеры? Их проверили? Говорили с охраной в корпусе?