Она перевела дыхание, голос дрогнул:
— Господи… да они Лию в глаза никогда не видели… вообще никогда.
Повисла тишина. За окном гудела Волгоградская жара, где-то за стеной шумел вентилятор, щёлкнула дверца шкафа.
— Никогда…. — протянула Светлана, после того, как уже знакомая девушка занесла поднос с чаем, кофе и маленькими пирожками. — Но других зацепок нет. Ни одной….
— Да ладно, — фыркнула Надежда поднимаясь и взъерошив свои короткие светлые волосы, которые за последние десять дней из пепельных стали белыми. — Похищать…. Зачем?
— Надь, сядь, — приказала Светлана негромко. — Ты себе этот регион представляешь? Хоть раз там была?
Женщина отрицательно покачала головой и не в силах сидеть подошла к окну.
Светлана затушила сигарету, сделала глоток остывшего кофе и, чуть помедлив, заговорила спокойно, будто объясняла очевидное:
— Это сложный регион, Надь. Спорный, контрастный. Там удивительным образом уживаются две реальности. С одной стороны — светская жизнь, современные города, девушки с айфонами и учёбой за границей. С другой — веками живущее рядом с этим общество, закрытое, традиционное, живущее по адатам, по чести рода. Там человек — не сам по себе, он всегда часть семьи, тейпа, деревни.
Она говорила ровно, сдержанно, но в её голосе чувствовался холодный опыт, накопленный за годы работы с подобными историями.
— Там доброта и гостеприимство идут рука об руку с жестокостью. Там за семью и за женщину жизнь отдают — но и требуют того же. Иногда слишком буквально. Если кто-то решил, что девочка «сбилась с пути», — то вернуть её могут любой ценой. Помнишь, как полыхал в 90-тые? Только-только его загасили, дали почти автономию, лишь бы дальнейшей войны избежать. А сейчас….
Она вздохнула и потерла лицо.
— У меня в работе только одна девочка оттуда была, — продолжила Светлана после короткой паузы. — Её потом в Москву отправили, через знакомых. Да и то — хлебнули говна, как говорится. До сих пор шифруется, боится в соцсетях показываться. Полиция у нас за такие дела берётся крайне неохотно — ты представляешь, какие это риски? Следак что, поедет сам в Махачкалу — допрашивать твоих родственничков? Да кто ему даст такие полномочия? А там, у каждого второго свой брат, сват, сосед в органах. Клановость — не выдумка, Надь, это основа жизни.
Она замолчала, подалась вперёд, глядя на Надежду почти с жалостью.
— Ты — чужая. Ты для них никто. А вот Алия… — Светлана чуть повысила голос, с горечью, — их кровь, понимаешь? Пусть и через одно колено, пусть ты для них — «чужая русская», но она для них — своя. Да и девчонка твоя — красотка, таких днём с огнём не сыщешь. Увидели фото — и, может, кто-то там, наверху, решил, что судьбу за неё уже выбрали.
Надежда стояла у окна, не шевелясь. В висках гулко билось сердце, а из-под ног будто ускользала земля. Кристина вжалась в кресло, едва дыша. Она, выпускница юридического факультета, без пяти минут юрист вдруг увидела изнанку своей работы — грязное, черное нутро, о котором предпочитают молчать, боятся даже говорить. Смотреть на мать подруги сил не было, слова застряли в горле черной болью. Она вдруг вспомнила Лийку, как та смеялась после соревнований: гордая, веселая, свободная. Красивая.
Похищенная.
— Сейчас чужих девушек не похищают, — хрипло продолжила Светлана. — Раньше…. Ну да, бывало. И русских девочек умыкали. Теперь — нет. Но Алия — не чужая. По адатам она — девушка из клана, а значит — своя. Да и… все эти недомолвки следователя, неработающие камеры…. В полиции тоже не идиоты сидят — сейчас ломают голову, что делать с твоим заявлением…
— Я сама туда поеду, — перебила женщину Надежда, мертвым, холодным голосом. — Сама буду с ними говорить.
— Они с тобой даже говорить не станут, Надь, — устало заметила Светлана. — Ну приедешь, ответят тебе: нет ее у нас, убирайся…. И что ты делать будешь? Нет, встретят, возможно, как дорогую гостью: накормят, напоят, головой покачают и домой отправят.
— И что делать? — губы Астаховой задрожали.