Светлана снова закурила и чертыхнулась, увидев, что в пачке осталась лишь одна сигарета.
— Дай мне пару дней, Надь…. Дай подумать. Пара дней ничего не изменит уже…. — слова упали камнем, холодные, циничные, правдивые. — Если Лийка похищена — два дня — не срок. Если этот след ложный….. ну тогда тоже ничего не изменится. Мне…. Я поговорить должна кое с кем.
— С кем?
— С тем, кто тот регион знает. Кто уже работал там и кто точно знает, что можно, а что нельзя. Ни у тебя, ни у меня такого опыта нет. Влезем — напортачим по самые гланды.
— Я заплачу…. Квартиру продам, но…
— Господи…. Да успокойся ты…. С деньгами… — фыркнула Светлана. — Ему твои деньги…. Эх, Надь, если б в этом случае, все только деньгами измерялось…..
— Могу еще органы предложить…. — глухо ответила Надежда.
Светлана хрипло рассмеялась.
— Только сама не лезь, Надя! И ты, мелкая, тоже не лезь! — она обернулась к Кристине, — еще не хватало тебя тащить в это дело.
— Я — юрист…. Могу….
— Ничего ты не можешь, девочка! — зло и резко осекла Светлана. — Ничего. Забудь. Там таких как ты пережёвывают и на обочинах находят. В лучшем случае — избитых. Наталью Эстимирову* припомни... Сидите на попе ровно и ждите от меня новостей. И Надя…. Если хочешь…. Ночуй пока у нас.
Надежда удивленно подняла сухие, бесцветные глаза.
— Одной тебе сейчас быть нельзя, — пояснила Светлана, докуривая последнюю сигарету.
*российская правозащитница, журналистка, работавшая в Грозном. 15 июля 2009 года похищена около своего дома и убита.
12
Утреннее яркое солнце внезапно сменилось серым, холодным дождем. Стоя напротив здания Мосгорсуда Светлана, одетая лишь в легкий брючный костюм, поежилась от капель, падающих ей на голову и плечи. Она ждала уже больше часа. Прилетела ночным рейсом, почти не спав, и теперь стояла на мокром тротуаре, усталая, замёрзшая и раздражённая. Заседание затягивалось, как обычно, а вместе с ним затягивалась и она — в свой собственный вязкий ком усталости, мыслей и сигаретного дыма.
Сделала глубокую затяжку, чувствуя, как дым обжигает горло, и тут же с отвращением бросила окурок в лужу. За ним — почти полную пачку.
— Чёрт бы все побрал, — пробормотала себе под нос.
Три пачки за два дня — личный антирекорд даже для неё. Курила уже не от нервов, а от бессилия — будто дым мог заменить воздух, которого в последнее время всё меньше.
Светлана потерла лицо, мокрое от дождя и усталости, потом отошла к автомату с кофе. Нажала кнопку, слушая, как аппарат с глухим урчанием выдает струю мутной жижи, и машинально подумала, что этот кофе — точная метафора её жизни: горький, горячий, но всё равно без вкуса.
С каким бы удовольствием она сейчас выпила чего покрепче. Хоть стопку дешёвой водки — лишь бы на минуту отключиться. Но не имела права. Перед глазами стояли серые, мёртвые глаза Надежды Астаховой — беззвучные, осушенные слезами, те, что больше не могут ни верить, ни ждать.
Женщина красивая, сильная, не старая ещё. Копия своей дочери — только с осунувшимися чертами, с трещинами боли на лице. И она умирала у Светланы на глазах. Не от болезни, не от ножа — от безысходности.
Светлана тряхнула головой, стряхивая с волос капли дождя, и сделала большой глоток чёрного пойла, обжигающего губы. Гадость. Но лучше, чем пустота.
Совсем не ожидала от себя то, что эта ситуация так больно заденет ее самое: старую, циничную бабу, повидавшую на своем веку море человеческого горя: избитых женщин, детей, изуродованных жизней, израненных, переломанных системой людей — издержи профессии, которую она и любила, и одновременно ненавидела.
Эх, Лия, Лия….
Чем-то эта девочка с яркими, знойными глазами и северной красотой напомнила Свете ее самое. В самом начале пути, когда мир еще играл красками, а не пугал своей серостью. Когда каждое выигранное дело казалось лишь кусочком большой победы справедливости, а каждое проигранное только добавляло упрямства и желания быть лучше. Глядя на то, как девушка упрямо роется в горе законов, выискивая малейшую лазейку, чтобы помочь очередной женщине, Светлана иногда хотела со всей силы тряхнуть ту за плечи, сказать: не надо! Не ходи моей тропой! Живи своей жизнью!
Но каждый раз, когда Лия поднимала глаза — живые, внимательные, упрямые — Светлана молчала.
Как будто видела в них не просто решимость, а ту самую наивную веру, которую сама когда-то потеряла.
Теперь от одной только мысли о том, что может испытывать Лия сейчас — где бы она ни была — по спине Светланы ползли не мурашки, а тяжёлые, холодные сколопендры. Они пробегали вдоль позвоночника, оставляя липкий, болезненный след ужаса.