Резник смотрел вслед Астаховой с сочувствием, без малейших признаков раздражения. Видел уже такой взгляд у других — друзей, родных, любимых, которых разлучали с самыми дорогими людьми.
— Почему ты приехал? — вдруг в лоб спросила Светлана, закурив сигарету. — Я думала, что дав мне информацию про Алиевых и контакты людей в Дагестане ты руки умыл. Не ожидала тебя здесь увидеть…
— Я сам не ожидал, — буркнул Резник, прикрывая глаза.
Разве смог бы он объяснить Муратовой, что утратил то, чем всегда гордился больше всего, — покой и контроль над собой? Что ночь за ночью, едва опуская веки, видел не темноту, не привычную пустоту без снов, а её — девчонку с фотографии, чьё лицо стало его навязчивой галлюцинацией. Эти живые карие глаза, смотревшие будто сквозь объектив — прямо в него, — пробивали броню, наращиваемую годами цинизма, лучше любого пули. И он, Андрей Резник, один из самых хладнокровных и принципиально несентиментальных адвокатов Москвы, человек, привыкший держать мир на расстоянии вытянутой руки и никогда не позволять себе лишних движений души, внезапно обнаружил, что больше не способен управлять самым простым — собственными мыслями.
Это было безумие, и он прекрасно это осознавал. Сознавал — и презирал себя. Но знание не спасало; разум, привыкший быть хозяином, оказался бессилен перед чем-то, что он даже не решался назвать по имени.
Неделя прошла будто в тягучем, болезненном трансе. Он по-прежнему выигрывал процессы, проводил переговоры, подписывал документы, собирал информацию — всё делал безупречно, машинально, будто по инерции, но стоило на секунду отвлечься — мысли, как сорвавшиеся с цепи звери, возвращались к ней. И это было не беспокойство о судьбе исчезнувшей девушки, как он пытался убедить себя сначала. Нет. Всё оказалось гораздо хуже.
Он думал о ней слишком часто, слишком лично, слишком неправильно. Включал ноутбук не ради работы, а чтобы снова и снова открыть ту папку, которую не удалил, хотя обязан был. Хранил в ящике стола копию одной-единственной фотографии — той, где она смеётся, прижимая к себе огромную пушистую кошку. Он сделал её до того, как вернул остальное Муратовой, сделал тайком — украл, иначе не скажешь, — и потом спрятал, как подросток, у которого не хватает смелости признаться даже самому себе, что он делает.
Дважды за последнюю неделю, разговаривая с Есенией, он едва не назвал её чужим именем.
Лия.
Чужая. Незнакомая. Девушка, которую он никогда не видел вживую и мог бы пройти мимо на улице, не обернувшись. Но нечто в ней — во взгляде, в улыбке, в ощущении живой силы — зацепило его так, что вырваться было невозможно. Это не было простым интересом. Не было мужским влечением. И уж точно не профессиональным азартом спасателя, когда жизнь конкретного человека становится задачей, которую нужно решить.
Это была одержимость.
Тёмная, нездоровая, унизительно нелогичная.
И ещё ужаснее было признать: он не искал выхода. Не боролся. Даже не пытался. Потому что всякий раз, когда в голову закрадывалась мысль, что с этой девочкой могло случиться что-то невосполнимое, его пробивал холод — животный, первобытный. И с ужасом думал, что незнакомая ему девочка с фотографии, возможно, оказалась жертвой клановых игр Кавказа.
Способна ли она еще смеяться?
Проснувшись ночью с этой пугающей мыслью, умывших ледяной водой, он вдруг понял, что не может посмотреть самому себе в глаза.
Как не мог посмотреть теперь в глаза Светланы.
Ведь от одной фразы, что Лию хотят выдать замуж, внутри него взревел бешенный зверь.
Зверь, о существовании которого он даже не подозревал.
Именно поэтому опустил глаза, делая вид, что изучает документы, предоставленные ему отцом, хотя знал их наизусть. Не хотел, чтобы Света задавала вопросы.
Она это отлично поняла.
— Я связалась с твоими людьми в Махачкале, — перевела она тему. — Они обещали узнать, что смогут.
— Завтра я сам этим займусь, — отрезал он угрюмо. — Света, проследи, чтобы Надежда Ивановна глупостей не натворила. То, что Зарема сама вышла на связь — чертовская удача, нельзя ее вспугнуть. Записать разговор не догадались, я так понимаю?
Муратова отрицательно покачала головой.
— Ладно, — махнул рукой Андрей. — Но с этого дня все звонки Надежды — на запись. Если Зарема позвонила, — он достал из папки фотографию смуглой красавицы, — значит в защите есть брешь. Наша задача — ее расширить. Понимаешь?
Муратова кивнула и налила им еще кофе.