— Андрей, — она сглотнула и задала тот вопрос, который не стала задавать при Надежде, — ты же понимаешь, что им… нужно ее поломать максимально быстро?
Резник сжал губы в тонкую линию.
— Этим я займусь в первую очередь, — прикрыл рот рукой, вздыхая, — проверим эти их…. лечебницы и базы отдыха, — он выплевывал слова с ненавистью и брезгливостью, отлично зная, что стоит за ними — система пыток и принудительного лечения, чтобы переломать любого. — И Света… — Резник растрепал волосы рукой, — мне нужно жилье. Постоянное. Здесь.
У женщины брови поползли вверх от изумления.
— Андрей? Но… зачем?
— Затем, что от Волгограда до Махачкалы ближе, чем от Москвы, — ровным голосом и с каменным лицом ответил он.
15
Солнце уже перевалило через вершины и теперь беспощадно палило сверху, превращая воздух в прозрачный, дрожащий жар. От него не спасал ни ветерок, ни редкая тень облаков — даже горы казались раскалёнными. Пот струился по вискам, затекал в глаза, солил губы, но Лия даже не пыталась смахнуть его — руки были заняты, а платок на голове, намокший и тяжёлый, так и не позволяла себе снять. За это здесь били, даже если было +40.
Перед глазами тянулись террасы — узкие полосы земли, вырезанные прямо в теле горы, одна над другой, как ступени гигантской лестницы. Террасы подпирали невысокие каменные стены из сухой кладки, сложенные вручную поколениями — без цемента, только камень к камню. Если приглядеться, между плитами виднелись редкие пучки жёсткой травы и мха. Склон уходил вниз круто, и от одной только мысли оступиться и полететь по этим ступеням становилось страшно.
Ячмень рос плотными рядами, высокий, чуть выше колена, светло-золотой — шершавый, сухой, колючий. Коснись ладонью — и острые бородки колосьев впиваются в кожу, оставляя тонкие царапины. Между стеблями, как всегда, пробивались сорняки — цепкие, живучие, с корнями, уходящими глубоко под камни. Их приходилось вырывать всем телом, упираясь пятками в землю, будто вытаскиваешь не растение, а древний гвоздь из скалы.
Лия медленно шла вдоль ряда, согнувшись почти пополам, и выдёргивала сорняк за сорняком, чуя, как саднит кожа на ладонях. Пальцы давно уже не чувствовали ни холода воды, ни тепла — только тупую, ноющую боль и тянущее напряжение суставов — куда делась нежная кожа, не знавшая тяжелого труда? Каждый новый вырванный куст ложился на бурую от пыли землю с глухим, обидно тяжёлым шлепком — работы впереди было столько, что смотреть на край поля не имело смысла. Оно казалось бесконечным.
Внизу, на другой террасе, слышались голоса — женщины переговаривались, иногда ругались, иногда пели что-то низким, тягучим горским напевом. А над всем этим миром, над этими камнями, пылью и ячменём, тянулся запах — сухой, жареный солнцем, резкий.
Очередной сорняк с хрустом вырвался из земли и упал на террасу, рассыпая сухие комки почвы. Лия рухнула следом — прямо на колени, чувствуя, как подкашиваются ноги. Судя по положению солнца, скоро Ильшат велит им возвращаться домой: готовить ужин для большой семьи. Девушки из хозяйского дома Алиевых не работали в поле до темноты, в отличие от наёмных или зависимых крестьян, которые выгибали спины до последнего луча. И всё же, после изнуряющего дня в горах даже жара кухонного очага казалась по сравнению с полевой работой почти милосердием.
Она посмотрела на свои ладони. Руки, некогда ухоженные и сильные от спорта, теперь были чужими — жесткими, обветренными, иссечёнными острыми стеблями ячменя. Мозоли грубо вздулись у основания пальцев, кожа трескалась и кровоточила, в царапинах въелась земля, не смывающаяся даже после купания у арыка. Лия вдруг поняла: ей хочется плакать — не от боли, не от усталости даже, а от тихой внутренней муки, которая не проходила ни днём, ни ночью. Но тело больше не отвечало эмоциям. Слёзы покинули её, будто высохли вместе с прежней жизнью, с прежней собой.
Работа забивала мысли, как молот гвозди. Работай — и не успеваешь думать. Работай — и легче молчать. Работай — и остаёшься целой. Уже несколько недель она не держала в руках книгу. Не знала новостей. Не слышала музыку. Смысл времени стерся. Телефон, интернет, мир — всё исчезло. Аминат по вечерам позволяли пользоваться телефоном, но Лие — никогда.
Вместо этого она получала уроки. Каждый вечер, без исключений.
Сначала — Коран. Потом — адаты. Потом — рассказы о чести, послушании и роли женщины. Об обязанностях и о покорности. О том, что мужчина — глава, женщина — его тень. Что непослушание — позор, что упрямство — грех, а побег — преступление перед родом и Аллахом.