— Умница, — негромко произнёс он, и эти три простых слога прозвучали как похвала, как приказ и как обещание одновременно. В следующую секунду он притянул её к себе, прижал к своей мокрой футболке так близко, что Лия ощутила каждую линию его сильного тела, его тёплое дыхание у виска и ещё кое-что — то, что не оставляло места иллюзиям: он был возбуждён, не скрывал этого и, похоже, даже хотел, чтобы она это поняла.
Легкое, невинное движение его руки по её спине — медленное, неторопливое скольжение ладони по ткани, прилипшей к её коже — несло в себе откровение куда более опасное, чем грубые прикосновения: оно было намеренным. Ахмат словно проверял, как далеко может зайти, не встретив сопротивления, и находил в каждом её нервном вздохе немой ответ.
Он поднял её на руки — с той естественной лёгкостью, с какой мужчина берёт то, что считает своим, — и понёс к машине, вовсе не спеша, наслаждаясь каждым шагом, позволяющим удерживать её ближе. Лия невольно вцепилась в его плечи, вызвав кривую усмешку. Мужчина заставил ее прижаться сильнее, жадно вдыхая запах волос.
— Печку включи, — коротко бросил он водителю, усаживая Лию на сиденье. Сам сел рядом и положил ладонь ей на бедро, чуть выше колена. — Твоим скажем, что ты упала в ручей, когда набирала воду, — прошептал на ухо, когда машина тронулась. — Не бойся, тебя и пальцем не тронут, а ты будешь умницей. Договорились?
Лия молча кивнула, стараясь не смотреть в лицо мужчины, но его это не устроило. Он двумя пальцами повернул ее лицо к себе, наклонился и коснулся губами губ. Грубо и жадно, но быстро. Поцелуй был не просьбой, не пробой — заявлением. Он словно говорил: привыкай.
Затем отстранился, откинулся на сиденье и достал телефон, будто прервался лишь на незначительную паузу, прежде чем вернуться к делам. Не смотрел на неё, не говорил ни слова до самого села, но его ладонь так и осталась на её бедре. Рука хозяина на рабыне.
17
Ахмат не солгал — ее действительно никто не тронул даже пальцем. Только дядя грозно сверкнул глазами и старуха Ильшат недовольно поджала губы, когда Алия вышла из заехавшей во двор дома машины Ахмата.
Джейран же напротив, быстро сориентировалась, подхватила девушку под локоть и незаметно для остальных, стараясь не попасть на глаза мужчин, увела в дом.
— Видишь, — довольно шепнула она племяннице, — Ахмат не выдержал, сам приехал. Даже не предупредил нас о визите. Сейчас с мужем обсуждает бизнес, но ведь не ради ячменя и овец под вечер примчался.
По телу Алии прошла дрожь, когда она сняла мокрую одежду, переодеваясь в поданное теткой темно-синее платье — простое и элегантное. Удивительно было снова надеть что-то красивое, по-настоящему дорогое и удобное, взамен вечных рабочих рубашек и штанов. А Джейран шептала, скрывая довольную улыбку.
— Говорят подарки Ахмата даже лучше, чем когда он Айшат сватал, а о тех по всей Махачкале шептались. Ты второй женой идешь, а внимание — как к первой, Алият.
Лия крепче сжала кулаки, пока тетка расчесывала и заплетала длинные волосы в элегантную косу.
— Скоро все сами увидим, — в уши племянницы она вдела изумрудные серьги, глаза едва заметно подвела карандашом.
Но Лия не слушала. В груди у неё поднималось что-то новое, непривычное, обжигающе острое — то самое чувство, к которому обычно прибегают лишь те, кому больше нечего терять. Ненависть. Она появлялась медленно, как огонь из искры, но с каждой секундой становилась сильнее. Ненависть к миру, где женщина — разменная монета. К мужчинам, которые считают себя вправе распоряжаться чужой судьбой. К тем женщинам, что смирились и научились гордиться своей клеткой. Даже к Джейран — за её мягкую покорность, за готовность назвать ловушку подарком судьбы.
И сильнее всего — к самой себе, потому что не сумела вырваться раньше, не сумела сказать «нет» там, где надо было кричать.
— Давай, — улыбнулась тетка, не замечая злого огня в глазах девушки, — иди, принеси им чаю. — На этот раз на пепельные волосы Лии платок не лег — тетка оставила ее голову непокрытой. Первый раз за все это время.
Алия послушно встала прошла на кухню, взяла приготовленный поднос и под пристальные взгляды других женщин, прошла в комнату, где расположились дядя Бекбулат и незваный, неожиданный гость.
Мужчины замолчали, когда она вошла. В комнате сразу стало как-то тише, гуще, плотнее. Лия не посмотрела ни на одного из них, опустила взгляд — так положено — и начала накрывать стол. Движения её были спокойны, точны и безмолвно красивы: она сняла полотенце с подноса, разложила на столе тарелки с угощением, ближе к гостю — мёд и пахлаву, как самое почётное, расставила пиалы, повернув каждую ручкой вправо. Затем, держа чайник двумя руками — в знак уважения — налила крепкий, густо-золотой чай, следя, чтобы ни одна капля не пролилась.