Она молчала — но знала, что на неё смотрят. Дядя наблюдал с прищуром — оценивающе, холодно. Но взгляд Ахмата она почувствовала всем телом, каждой клеткой. Он не скрывал его, не отводил даже тогда, когда по правилам приличия должен был бы перевести внимание на старшего в доме.
Нет.
Он следил за каждым её движением — за тем, как её пальцы касаются фарфора, как подрагивают ресницы, как узкая ткань темно-синего платья мягко очерчивает её талию, как светлая коса соскальзывает с плеча на грудь. Он жёг её, скользя по ней настойчиво и неторопливо, словно невидимая рука касалась ключицы, затем шеи, затем опускалась ниже, ласкала и угрожала одновременно.
И тогда ей захотелось уронить поднос, расплескать кипяток, разбить пиалы, чтобы только разорвать эту вязкую тишину и уничтожить чужую уверенность, спокойную, тяжёлую, как кованая цепь. Но вместо этого она поставила чайник в центр стола так, как велит традиция, и едва слышно — почти беззвучно — произнесла:
— Угощайтесь.
И вопреки традициям подняла глаза, встречаясь взглядом с Ахматом, чьи губы тронула улыбка.
— Иди, дочка, — властно приказала Бекбулат, жестом приказывая ей выйти.
Лия с радостью повиновалась, спасаясь и от глаз Ахмата и от собственного желания со всей силы смахнуть со стола угощение, опрокинуть чай, мед и сладости на дорогого гостя, увидев на его лице изумление и негодование.
А в ушах снова и снова звенели слова о том, что, если она испортит эту игру, ее мать пострадает первой.
А через два дня, как и говорила Джейран, ее, вместе с Аминат, отправили обратно в Махачкалу. На этот раз никто не усыплял ее, она не находилась в полубредовом состоянии, поэтому могла оценить дорогу от села до города, длинную, извилистую ленту асфальта, вьющуюся среди каменных гор, то исчезающую в глубоких ущельях, то вновь всплывающую на солнечных высотах. Машина словно плыла через мир, одновременно дикий и торжественно прекрасный, и этому величию, где горы смотрели на мир сверху, а ветер нес холодную свежесть ледников, было мучительно больно противопоставлять свою судьбу — тесную, навязанную, как чужая кожа.
Аминат, сидевшая рядом, сияла, как ребенок, которому вернули отнятую игрушку: она радовалась возвращению в город, к удобствам и знакомым улицам, и несколько раз пыталась заговорить с Лией — о пустяках ли, о дороге, о том, что ждёт их впереди, — но Лия не отвечала. Она сидела, прижавшись головой к стеклу, и смотрела в непроглядную высоту неба, такого бездонно-синего, будто оно могло укрыть любого, кто осмелился бы выбирать свободу. Но её никто не спрашивал, чего она хочет.
Дед, тетка, дядя встретили гостей почти радушно, улыбаясь и даже обнимая обеих девушек. Настроение в доме царило радостное, праздничное. А внутри Лии точно все покрылось корочкой льда и безразличия. Тетка Патимат сразу же забрала девушек в их комнаты, и Алия оказалась в старой, роскошной тюрьме, которую покинула несколько недель назад.
Ничего не изменилось в этой комнате — все та же кричащая роскошь, все тот же тяжелый, одурманивающий аромат роз, исходивший от букетов расставленных почти на всем свободном пространстве — сотни алых, белых и кремовых бутонов стояли в хрустальных вазах, занимая почти каждую поверхность: на туалетном столике, у окон, на резных тумбах, даже у изголовья кровати. Казалось, будто комната превратилась в цветущий сад, созданный не столько для радости, сколько для того, чтобы оплести, связать, поглотить.
Лия бросила быстрый взгляд на Патимат, когда та завела ее в комнату.
— Ахмат распорядился прислать к твоему возвращению, — улыбнулась та, совсем не зло и не холодно. И Алия вдруг с ужасающей четкостью поняла — они знают, что она дала согласие на весь этот фарс. И возможно, знают, какой ценой было это согласие получено.
Она перестала быть пленницей этого дома — никто больше не боялся, что она сбежит. Она стала частью семьи, которую больше никто не выпустит на свободу.
Никогда.
Никогда.
Тетка оставила ее на время одну — переодеться и принять душ, обжигающе горячий, дарящий облечение деревянным, скованным мышцам. Каким блаженством было стоять под упругими струями, зная, что вода не закончится, что ее много и хватит даже если она проведет в душе несколько часов.