На пороге их ожидала Патимат, держа в руках миску с медом и угощая молодых, желая крепкой семьи, любви и детей. Каким издевательством звучали эти слова.
На негнущихся ногах Лия села в машину, благодаря бога, что двери за ней захлопнулись. Ахмат сел рядом, оставаясь наедине с невестой — неизменный водитель слился со своим креслом… Алия задрожала мелкой дрожью.
22
Он это заметил, осторожно накрыл холодную руку своей.
— Устала? — спросил тихо, спокойно, низким голосом.
Лия не ответила, просто не смогла — каждый вдох давался с трудом. Ей вообще казалось, что сейчас она задохнется, как выброшенная на берег рыба.
— Дыши спокойнее, — велел Ахмат, доставая из подлокотника воду в бутылочке и маленький стеклянный стакан. — Пей, Алият.
Она молча приняла у него стакан с водой, сделала несколько мелких глотков — сразу стало легче. Допила воду и молча вернула стакан.
— День будет сложным, — заметил Ахмат, убирая стакан назад. — Но традиции того требуют.
Лия кивнула, соглашаясь.
Ахмат тяжело вздохнул, коснулся лица невесты, заставляя поднять голову, посмотреть на себя. Лия могла разглядеть каждую черточку его лица — красивого, жесткого, от упрямой линии губ, до хищного разреза удивительно синих глаз. Сейчас они смотрели на неё без тени сдержанности, с голодной жадностью, от которой по её позвоночнику прошла дрожь.
Он наклонился.
Поцелуй не был похож на тот короткий, резкий, что случился между ними несколько дней назад. В этом не было ни сомнений, ни вопроса — только требование, определённость, право, которое он уже считал своим. Его губы накрыли её губы твёрдо, властно, горячо, и Лия почувствовала, как что-то внутри неё словно ломается под этим натиском — гордость, защита, осторожность. Он не просил позволения — он брал. Его рука скользнула ниже, обхватила её затылок, удерживая, не давая отстраниться, а другая прижала её ближе, не оставляя и пространства для воздуха между ними.
Он поцеловал её так, будто хотел проникнуть в самую суть, добраться до самой сердцевины её сопротивления, вытеснить её дыхание своим. Его губы двигались жёстко, но в этой жесткости было мучительное удовольствие; он размыкал её губы снова и снова, пока она не сдалась инстинкту вдохнуть его, а не воздух. Его язык медленно, жарко проскользнул внутрь, и Лия вдруг поняла — это не просто поцелуй. Это клеймо. Метка. Его заявление миру — и ей.
Она задыхалась, и не знала — от нехватки воздуха или от потери опоры. Её пальцы судорожно сжались на его рубашке, белоснежной и пахнущей дорогим одеколоном и его потом, но под тонкой тканью она ощутила сталь его тела — напряжённые мышцы груди. Она упёрлась ладонями в его грудь не затем, чтобы оттолкнуть — потому что в этот момент знала: не сможет — а чтобы удержаться.
Он пробовал её вновь и вновь, будто не мог насытиться вкусом её рта, теплом её дыхания, её дрожью, которая выдавалась даже в том, как подрагивали её пальцы, сжимающие ткань его рубашки. Он завладел её дыханием, вырывал его из неё, забирал себе, вынуждая принимать его — снова, снова и снова. Каждое новое прикосновение становилось глубже предыдущего, каждое сладостно-насильственное проникновение — всё более требовательным.
В какой-то момент он задержал губы у её губ, не уходя далеко, и она услышала его низкий, тяжёлый вдох — и поняла: он наслаждается этим, её растерянностью, беспомощностью, тем, что ей некуда деться. Он пил её смятение, смаковал, как опытный мужчина смакует женщину, еще не коснувшись её тела.
— Всё ещё боишься меня? — его голос не резал слух — он скользил вдоль позвоночника, проникал под кожу.
— Ахмат… — её голос сорвался, она и сама не поняла, зачем произнесла его имя — чтобы остановить? Попросить?
Он едва заметно улыбнулся, пальцами провёл по линии её подбородка, так, будто запоминал её кожу на ощупь.
— Я умею быть ласковым, Алият, — сказал он, и в этих словах не было ни фальши, ни спешки, лишь уверенность человека, привыкшего говорить только правду, которая ему выгодна. — Поверь мне… — его большой палец медленно провёл по её нижней губе, и Лия ощутила, как от этого короткого, невинного касания внутри всё болезненно сжалось. — Мне не нужна сломленная кукла. Мне нужна женщина — умная, гордая. Та, которая будет идти рядом. Та, которую я смогу уважать. Я буду хорошим мужем… той, кто будет достойной женой для меня.
Он не дал ей ответить — снова наклонился, снова коснулся её губ, но теперь иначе. Его поцелуй стал неожиданно мягким, тягучим, бережным. Он больше не разрывал её дыхание, а втягивал в себя, убаюкивал, заставлял потеряться в медленном, бесконечном касании. Его губы двигались лениво, он наслаждался не спеша, и именно эта неторопливость сводила с ума сильнее, чем прежняя жёсткость.