Потом родились еще три сына и верткая, востроглазая красавица Лейла — любимица отца и братьев. Все ее дети, кроме Ахмата, взяли от Гаджи лучшее, а от нее — спокойствие характера и выдержку. Но Ахмат…. Ее боль, ее ненависть, ее старший волчонок — кровь от крови отца. Приступы его ярости пугали ее даже в детстве, но отец умел держать его в узде — самого умного и самого бешенного в семье.
Женщина вышла из ванной и подошла к кровати, вглядываясь в опухшее от синяков лицо невестки: рассеченная бровь, багрово-синяя полоса протянулась от виска к уголку губ, нижняя губа прокушена. Синяки виднелись и на белой шее, и на маленькой груди.
Халима не выдержала — всхлипнула, тут же зажав себе рот рукой.
Гораздо хуже все было ниже. Девочку зашивали два часа, в течение которых Ахмат, взявший из машины запасную одежду, выхаживал по коридору клиники, как тигр в клетке. То рычал, то бил в стену кулаком, не глядя на мать, не произнеся ни слова.
— Езжай домой, — глухо потребовала Халима, глядя стеклянными глазами в мраморный пол.
— Нет, — отрезал он.
Она хотела ударить его, хотела закричать, толкнуть, выпороть ремнем, хоть раз в жизни сделать больно ему. Хотела избить до полусмерти, чтобы понял, что такое боль.
И молчала.
Когда вышла врач, полноватая сильная женщина, оба кинулись к ней.
— Мы сделали всё, что могли, — сказала она, обращаясь скорее к Халиме, чем к Ахмату. — Девушка была девственницей, разрывы серьёзные, пришлось накладывать швы. Кровопотеря значительная, но сейчас состояние стабильное. Мы ввели обезболивающее, антибиотик, капельницы поставили.
Она на секунду замялась, затем добавила сухо:
— От… падения — сотрясение лёгкой степени и ушибы. К счастью, без переломов.
После этого её взгляд стал ледяным.
— С молодой женой надо обращаться аккуратнее, — лицо перекосило злобой, когда она все-таки посмотрела на Ахмата.
Тот, вопреки себе, проглотил обиду.
— К ней можно? — только и спросил.
— Нет, — отрезала врач. — Ваша мать может пройти, вы — нет.
— Я ее муж! — зарычал он.
Женщина круто развернулась, ее глаза пылали злостью.
— Вы… — она проглотила слова, полные яда, — уберечь от падения с лестницы не смогли! А у нас — строгие правила! Не нравится — забирайте свою жену и проваливайте!
Развернулась и пошла в свой кабинет, на ходу стряхивая с халата несуществующие пылинки, точно сам разговор с Ахматом ее запачкал.
Мать и сын остались в коридоре, не зная, что сказать друг другу. Халима прикрыла глаза, прекрасно сознавая, что эта частная клиника, лучшая в регионе умеет хранить такие тайны, которые другим не доверить. Но даже в этих стенах люди оставались людьми. А может эта женщина просто еще не загрубела душой, не умерла внутри, не оскотинилась и не продалась до конца.
Хотела приказать сыну ехать домой, а с губ сорвались совсем другие слова:
— За что, Ахмат? За что ты так ее?
Ахмат почти упал в кресло в коридоре, прикрывая глаза рукой.
— Я думал, она соврала мне…. Думал, что… не чиста…
— Ты думал, что Алиевы рискнули бы дать тебе порченный товар? — почти всхлипнула Халима. — Ты думал, что они не проверили? Думал… о чем ты вообще думал, Ахмат?
Магомедов долго молчал.
— Меня… прощупывают, мам, — наконец, признался он. — Москвичи. Некто Резник.
— И?
— И он еще прощупывал Алиевых… его люди вынюхивают связи, задают вопросы. Очень аккуратно, профессионально. Я чувствовал это, но прокололись они только сегодня. Взять языка не удалось, но его человек был около ресторана, мам.
Халима не сдержала стона.
— И ты подумал?
— Я думал это ее…. — он уперся локтями в колени и зарылся руками в густые черные волосы. — Думал… что они… он ее… что она — его.... А зачем москвичу еще лезть в наши дела?
Халима больше ни слова не сказала, молча встала с кресла и прошла в другое крыло больницы. В палату, где лежала девочка. Лежала не шевелясь, не двигаясь. Глаза закрыты, спит, усыпленная лекарствами, измученная болью, иногда всхлипывая во сне.