Когда её переодевали, восемнадцатилетняя Зарема, переминаясь у дверей, прикусила губу, разглядывая двоюродную сестру. Патимат сразу заметила её блеск в глазах: несмотря на свои двадцать два года, девчонка незамужней не останется — слишком уж красивая, слишком яркая.
Но и норов у неё был не простой. После того удара по губам больше не ругалась, но смотрела так, что Патимат становилось не по себе — глядела не вниз, как должно, а прямо в глаза, гордо и зло. Эта младших научить плохому может, — мелькнула тревожная мысль. Все девушки в семье Алиевых были скромными, тихими, почтительными, знали своё место и уважали традиции. А эта… ни малейшего поклона, ни намёка на почтение.
И самое обидное — старик будто не заметил. Даже не обратил внимания на то, за что Зареме или Аминат уже давно досталось бы на орехи.
Когда она вдруг вскочила с постели, даже не смущаясь мужского присутствия в комнате, он и бровью не повёл. Лишь тяжело посмотрел и коротко приказал сесть обратно.
И так сказал, что послушалась — села, хоть и глаза её вспыхнули тёмным пламенем, будто могла прожечь им стены. Сверкала, едва сдерживая кипящий внутри гнев, и только это её спасло: послушалась, не потому что смирилась, а потому что слишком хорошо понимала, что открытым вызовом ничего не добьётся.
Но Патимат, наблюдая за ней, невольно ощутила странное чувство — смесь опасения и восхищения. Девушке ведь страшно, видно же, как дрожат пальцы под покрывалом, а страх свой она запрятала глубоко. И всё равно смотрит гордо, не опуская глаз, словно равная, не смотря, что побледнела как мел от слабости — ее пичкали препаратами больше суток.
Это заметил и дед. На губах старика мелькнула сухая усмешка, тяжёлая, как камень, — то ли одобрение, то ли предупреждение. Но вслух он только приказал принести той еды.
На кухне Патимат встретили настороженные, вопросительные взгляды — дочь и племянница замерли над столом, явно ожидая новостей. Молодая Зарема первой не выдержала: глаза горят любопытством, губы приоткрыты, будто она готова задать сотню вопросов сразу. Аминат лишь скосила глаза, но по сжатым пальцам на подоле было видно — тоже ждёт.
— Говорят… — только и махнула рукой Патимат, беря с полки тяжёлый поднос. Голос её был глухим, обрывистым, будто она нарочно рубила слова, не давая им разрастись в сплетни. Жестом велела девчонкам складывать еду: глубокую пиалу с дымящейся бурчак-шурпой, горячие лепёшки-чуду с зеленью и сыром, маленькие фаршированные пирожки, миску с сушёными урюком и изюмом. На отдельное блюдо поставила хинкал, от которого шёл аппетитный пар, пахнущий чесноком и мясом.
Поднос вышел тяжёлым, ароматным, и кухня сразу наполнилась густыми запахами специй и свежей выпечки.
Позади послышались тяжёлые шаги, в которых Патимат безошибочно узнала походку мужа — Саидмурада. Он вошел на кухню и бросил на нее быстрый взгляд. Женщина поняла его без слов: нужно выйти. Она вытерла руки о подол, поправила платок и последовала за ним.
Они прошли в кабинет — просторный, обставленный с показной роскошью: ковры с густым узором, массивный письменный стол из тёмного дерева, диваны с резными подлокотниками, над камином — старое ружьё и кинжал в ножнах с серебряной насечкой. Сев на диван, Саидмурад прищурил глаза, задержал взгляд на жене и тихо произнёс:
— Ты недовольна.
Это не был вопрос.
— Она дикая, — отрезала Патимат и поджала губы. — Такая несчастья принесёт.
— Не каркай, — резко оборвал её Саидмурад, но по угрюмому выражению лица Патимат поняла: он думает то же самое. Боится, что девчонка принесёт семье не благо, а беду. — И не таких воспитывали.
— Таких — нет, — покачала головой женщина. — Она не привыкла подчиняться, Саид. Ты бы видел её глаза… огонь шайтана в них горит. Эта принесёт горе, а не радость.
Саидмурад резко поднялся на ноги, широкие плечи напряглись.
— Предпочитаешь отдать Магомедову Зарему? — его голос стал резким, в нём звенела сталь. — Или Аминат? Кого из девочек бросишь в лапы зверю?
Патимат молчала. Внутри всё сжалось от невысказанного, но выбора у неё не было. Давний уговор, будь он проклят, тяжёлым камнем висел над их семьёй. Ахмату Магомедову, старшему сыну древнего рода, они обязались отдать одну из своих дочерей. Его первая жена, Айшат, уже несколько лет не могла родить, и терпение его семьи лопнуло. Другие кланы не спешили породниться с ним, даже соблазнившись властью и богатством рода.