Она просто кивнула, задабривая зверя рядом, который урчал и мурлыкал от ее покорности.
Он встал с кровати, заметив, наконец, насколько бледна Алия.
— Я приду завтра, — прошептал в ухо, — скажи, что тебе принести — все будет. Цветы, еду, одежду… Лия, я все для тебя сделаю…
— Книг будет достаточно, Ахмат, — едва слышно ответила она, чуть повернув голову, но не открывая глаз. И в этот миг, случайно, её щека коснулась его щеки — на одно дыхание, на одно сердцебиение, но этого касания оказалось достаточно, чтобы у него перехватило воздух в груди.
Что-то внутри сорвалось с цепи.
Он не удержался.
На мгновение забыв о самообладании, о том хрупком доверии, которое только начал завоёвывать, Ахмат опустил голову и уткнулся носом в изгиб её тонкой шеи — жадно вдыхая аромат живой женщины, его женщины — чистый, тёплый, такой домашний и при этом сводящий с ума. Его пальцы невольно дрогнули, словно хотели вновь вернуться к её коже, к её волосам, к её телу — к тому, что он считал своим по праву обета и страсти.
— Всё будет, Лия, — прошептал хрипло, не поднимая головы. — Всё. Я сделаю так, как ты захочешь.
Она не шевельнулась, не отстранилась, не дернулась. Сидела ровно, все так же закрыв глаза.
А когда ушел, вскочила с кровати и бросилась в туалет. Рвало ее долго, мучительно, сотрясая все тело спазмами.
И все же, в голове билась мысль: сбежала, сбежала, сбежала.
Лия осела на пол, не имея больше сил подняться, прижимаясь спиной к стене, ощущая, как холодный кафель медленно вытягивает остатки жара из дрожащего тела. Она обняла руками колени и закрыла глаза, позволяя слезам течь свободно — уже не думая, не сдерживая их.
То ли от счастья. То ли от отчаяния. То ли от того, что мир, который она считала давно закрытым для чудес, вдруг треснул — и где-то там, за трещиной, был шанс. Хоть какой-то.
Андрей Резник.
Правозащитник.
Правозащитник!
Зарема!
Теплые карие глаза навсегда врезались в память.
28
Андрей налил в кружку горячий, только что заваренный Надеждой кофе и хмуро посмотрел за окно, на зеленые улицы города. На детской площадке весело играли дети, рядом присматривали мамы и бабушки — город жил своей размеренной, спокойной жизнью.
— Да твою ж мать, — выругался он, когда случайно дернул рукой и несколько капель пролились на серую футболку.
Надя отвернула бледное лицо от плиты и посмотрела на мужчину.
— Снимай, я постираю, — тихо велела она.
— Да, ладно, — махнул он рукой, открывая ноутбук. — Сам потом постираю. Девочка дома, не будем ее смущать моим голым торсом на кухне. Как она?
— Вчера проплакала весь вечер, — Надя присела за маленький круглый стол. Ее красные глаза явно указывали на то, что плакали женщины вместе. — Андрей…. Что они с ней сделали?
Лицо Резника не выражало ничего, но карие глаза стали колючими от бессильной ненависти. Он ненавидел бессилие, он ненавидел вынужденное ожидание, а сейчас находился и в том и в другом.
Фотографии, присланные его людьми из Махачкалы, пусть не четкие, пусть очень отдаленные были говорящими. Лия стояла у окна дорогой частной клиники и смотрела на улицу. Все правая половина лица — сплошной синяк. В позе — боль.
Зарема, увидев это, забилась в самой настоящей истерике, едва успокоили.
— Это из-за меня… из-за меня…. Они узнали, что она мне помогла бежать…. Из-за меня….
— Нет, — жестко отрезал Резник. — Не из-за тебя. Из-за меня. Каким-то образом Магомедов выяснил, что я сильно интересуюсь им и твоей семьей….. Зарема, ты ни в чем, ни на секунду не виновата.
Девушка продолжала плакать, пока Надя не увела ее в спальню Лии и не уложила спать. Андрей даже представить не мог, что творится в душе матери, которая видела последствия пытки дочери.
Сам он за ночь так и не сомкнул глаз, чувствуя, как внутри рождается единственное желание — убивать. Зажать Магомедова в захвате и душить — медленно, глядя в глаза, наблюдая как жизнь постепенно вытекает из этих подлых глаз. Убивать так, чтобы тот чувствовал боль, которую испытывала маленькая, нежная Лия.
— Андрей? — снова позвала Надя.
— Прости, — он вернулся в реальность. — Я не знаю, Надь. Она жива, но ближе мы подойти не можем— слишком опасно. Помогая Зареме, наш человек засветился и засветил меня. С одной стороны хорошо, теперь Магомедов думает, что меня интересовала Зарема, а не Лия, с другой — охрана около больницы поставлена двойная. Всех засветившихся людей я вынужден отозвать с дела, приехали другие, под видом туристов. Сама понимаешь, снимай они ближе — возникли бы вопросы. Она жива — это главное.