И причина была ясна каждому. Ахмат был не просто суровым мужчиной, привыкшим брать и подчинять. Он был зверем — безжалостным и страшным. О его расправах, о том, что он делал с неугодными, ходили легенды даже среди людей, привыкших к жестокости. Там, где другим хватило бы крика или удара, Ахмат шёл дальше, ломая тела и души.
Халима, мать Ахмата и его трех братьев, три месяца назад напомнила о старом долге, хитро поглядывая на 18-ти летнюю Зарему — тонкую, темноволосую и востроглазую. Девочка смутилась под тяжелым взглядом, побледнела, опустив глаза, а ночью прорыдала на груди матери, с ужасом думая, что выбор падет на нее. Аминат, притихшая и встревоженная, кусала губы, понимая, что если не отдадут Зарему, следующей в выборе будет она — младше сестры всего лишь на год.
Весть о скором возвращении Ахмата из Эмиратов они встретили молча, с онемевшими сердцами. Красивый мужчина, с гордой посадкой головы и ухоженной бородой, казался со стороны почти достойным женихом. Но для них эта красота была лишь маской. И мысль о том, что кому-то из них придётся принадлежать ему, пугала до смерти.
Пока не случились соревнования по паркуру, показанные в репортаже по центральному телевидению. Обе девочки иногда украдкой смотрели их, восхищаясь и втайне мечтая оказаться на месте участниц — спортивных, подтянутых, веселых. За этим занятием и застал их дед. Он вошёл тихо, как всегда, и замер у порога, наблюдая, как девочки жадно ловят каждый кадр экрана. Его взгляд был долгим, тяжёлым. Ни слова не сказав, он поджал губы, сдерживая что-то, что мелькнуло в его глазах — то ли раздражение, то ли мысль, ещё не оформленную. И, развернувшись, ушёл к себе.
И именно с того вечера в доме воцарилось странное, вязкое ожидание, словно в воздухе висело решение, которое все чувствовали, но никто не озвучивал. Старик несколько дней молчал, отстранившись от домашних дел, сидел у себя в кабинете, перебирал старые фотографии, долго смотрел в окно на заснеженные вершины. А потом позвал к себе старшего сына, Саидмурада, и коротко отдал приказ.
Тот не посмел перечить. Да и сам понимал: мысль отца, при всей её жестокости, была не самой худшей.
— Саид, — покачала головой Патимат, едва он успел пересказать ей разговор, — Ахмат сам будет выбирать. Что мы делать будем, если девчонка непочтение выкажет? Ты себе представляешь, если она нас с семьёй Ахмата поссорит? Халима смотреть во все глаза будет, ты же знаешь — никогда она чужачку не примет.
— Примет, — хмыкнул мужчина, закидывая ногу на ногу. — Примет, если Ахмат так решит. Против сына она не выступит. Поэтому ее представим не вместе с нашими девушками. Пусть зайдет позже, занесет закуски. Не удержится — сверкнет глазами.
— Неужели ты и вправду думаешь, что он… — голос Патимат дрогнул, она не договорила.
— У Ахмата вкус своеобразный, — медленно произнёс Саидмурад, будто сам пробовал слова на вкус. — Отец верно ставку делает. Она необычная. Красивая, что ни говори. От матери всё лучшее взяла.
На долю секунды он прикрыл глаза, и в памяти вспыхнуло лицо Надежды — светлое, с мягкой улыбкой. Той самой, что некогда разбила их семью пополам.
Патимат резко отвернулась, злое пламя застарелой ревности больно полоснуло сердце.
— Смелая и сильная, — продолжил Саидмурад, будто не замечая. — Ему такая и нужна. А то, что дикая… перевоспитает. Он умеет это.
Оба замолчали, прикидывая, что Ахмат вернется в Махачкалу через пять дней. Значит за семь дней до визита нужно сломить северянку так, чтобы она запомнилась Магомедову.
4
Лия смотрела в бело-золотой потолок, на котором играли ночные тени и думала. Думала, пока головная боль — мучительная и резкая, не заставляла ее закрыть глаза. В золотой клетке она находилась уже четыре дня. Четыре дня, проведенных точно в страшном сне, в пугающем и сюрреалистичном. Сначала бунтовала, пыталась говорить со своими похитителями языком законов, права, а встречала только презрительно-холодные лица мужчин и недоуменные — женщин. После, начала делать ставку на логику — ее почти не слушали. Даже матери позвонить не дали, предупредить, что она жива.
Девушка повернулась на другой бок, поглядывая в темное окно. Одна мысль о маме вызывала боль, как от незаживающей раны — та, наверное, места себе не находит, мечется, пытаясь отыскать дочь, не зная, жива ли та. Злость и ярость на похитителей взрывались внутри.
Но вместе с этим приходил и страх. Он вползал холодной змеей внутрь, сворачивался в груди ледяными кольцами, обживаясь в душе Лии. Умом она начинала понимать, в какую западню попала, хотя сердце еще отказывалось принять реальность.