Через несколько дней рук ему стало мало.
Его рука легла ей на затылок, заставляя опустить голову. Лия поняла, что он хочет, дернулась, и тут же жесткие пальцы впились в затылок, не позволяя отстраниться. Она едва слышно всхлипнула, принимая его, позволяя делать то, что он хотел.
А после, когда уснул, долго стояла под обжигающими струями воды, замерев, точно раненое животное и прижимаясь горячим, лихорадочным лбом к холодной плитке душевой. Чувствовала себя грязной.
Но боли не было — в этом он не солгал.
Утром она проснулась от его взгляда — теплого, горячего.
— Все еще боишься? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.
Она не ответила, ощущая, как он снова ласкает ее живот. И вдруг отчетливо поняла — ждать он больше не будет.
Прикрыла глаза, вспоминая советы врача, постаралась расслабиться, чувствуя, как он заходит все дальше и дальше в ласках. Сначала рукой, после — ощутила тяжесть его тела на себе.
Он не торопился, подготавливая, дразня. Касался и отступал, касался и отступал, пока девушка не расслабилась полностью. А потом она ощутила давление и толчки внутри. Слегка вскрикнула, скорее от дискомфорта, хотела отстраниться, но тут же поняла — бесполезно. Лежала, сжав руками простынь, чувствуя, как горячее дыхание обжигает лицо. Не двигалась, не знала, что делать.
Он вскрикнул, упал на нее, тяжело дыша, целуя маленькую грудь, чуть прикусывая — не больно, игриво.
Лия заставила себя улыбнуться.
Он этого ждал.
В тот день Ахмат едва ли не на руках ее носил.
А для Лии время разделилось на день и ночь. Днём она будто жила: могла выходить во двор, дышать свежим горным воздухом, слушать, как за домом шумит огромная река, бегущая между камнями и исчезающая в глубине ущелья. Могла сидеть на веранде с книгой из богатой библиотеки Ахмата, касаясь пальцами старых страниц, вдыхая запах бумаги, ощущая хотя бы иллюзию спокойствия. Иногда он звал её кататься верхом, и тогда ветер трепал её волосы, а солнце касалось кожи, напоминая, что мир за пределами страха всё ещё существует. В эти часы она почти верила, что способна жить — тихо, незаметно, но жить. Ахмат, как ни странно, в эти часы становился другим — спокойным, сосредоточенным, внимательным. Они могли говорить о книгах, о новостях, о политике, и в этих разговорах он проявлялся с неожиданной стороны: умный, рассудительный, образованный. Его речь притягивала, заставляла слушать, и она, не желая того, втягивалась в этот мир — мир, где он был не её тюремщиком, а просто человеком.
А потом приходила ночь.
И вместе с ней — другой мир, в котором не было воли, только подчинение. Там исчезали мысли, растворялись слова, и оставалось лишь тяжёлое дыхание, чужие руки, обязательства, которых она не выбирала. Ночью она не принадлежала себе — становилась чем-то вроде живого предмета, частью чьей-то страсти и власти, лишённой голоса и смысла.
Когда пришла задержка на день, спина Лии покрылась холодным потом. Она смотрела на себя в зеркало ощущала, как дрожат ее пальцы. Вслушивалась в тело, желая найти там хоть малейшие признаки приходящего цикла — боль в пояснице, в животе, перемну настроения. Ничего.
Какая-то из ночей этих двух недель, а может и самая первая ночь, принесла с собой необратимые последствия.
Лия отступила от зеркала, споткнулась о край ковра и опустилась на пол. Руки бессильно соскользнули по коленям. Она не кричала, не рыдала — только дыхание сбилось, стало коротким, хриплым, будто изнутри что-то обрушилось и не могло снова подняться. Слёз не было. Только пустота — холодная, как горный ветер, и ужас, который не находил выхода.
Она сидела на полу, обхватив голову руками, и плакала без звука, без слёз, без надежды.
Так плачут, когда уже не ищут спасения.
А сейчас, чувствуя горячие руки мужа, его губы на губах, она вдруг подумала — может зря не сделала только что последний шаг. Тот шаг, что отделял ее жизнь от свободы. Шаг, и она полетит вниз, в широкую пройму бурлящей реки, которая будет решать ее судьбу сама. Может она самое себя лишила этого последнего в своей жизни выбора?
Если Ахмат узнает о задержке — все будет кончено раз и навсегда. Наблюдение за ней не позволит ей ни убежать, ни умереть, а рождение ребенка свяжет прочнее любых цепей.
Они отъехали от дома довольно далеко, вниз по лугам и незаметным тропинкам в скалах.
— Лия, — он нахмурился, замечая задумчивость жены, и помог ей спешиться на живописном лугу, — с тобой все хорошо? Ты здорова?
Он всегда замечал малейшее отклонение — даже если она просто глубже дышала или задерживала взгляд.